К середине дня краска подсыхает и можно отодрать клейкую ленту с ватерлинии. Не идеально, но сойдет. Мод подправляет огрехи, кривизну выравнивает тряпкой, смоченной растворителем. На понедельник она заказала судовой кран. То есть всего два дня работы на суше. Все недоделанное, все упущенное останется как есть. Это она уже решила. В понедельник яхта спустится на воду, а Мод спустится в яхту. Вариантов нет – ей в голову ни один не приходит. Вернуться в коттедж? Вернуться к тому, о чем рассказывала приснившейся голове Ролинза? Двери за спиной захлопнулись. Она захлопнула их сама или нечто помимо нее взяло и их захлопнуло. Едва ли есть разница. Ждать больше нельзя. Поистине опасной ей видится лишь неподвижность.
Ночью накануне спуска на воду она с полотенцем и несессером идет в уборную марины. Час поздний, в уборной ни души – никого не слышно. Мод раздевается, складывает одежду в шкафчик, шагает в кабинку, сует в прорезь фунтовую монету, включает душ. Вода холодна. Встряхивает все нутро. Затем нагревается, и кабинку наполняет пар, и кожа светится розовым. Мод разглядывает себя в пару. Почерневший ноготь на большом пальце; на щиколотках по три синячка, длинная царапина высоко на левом бедре – след забытого столкновения, может, со столом в кают-компании, когда ощупью маневрировала в темноте. Тикает таймер. Вода пеленами света окатывает груди, живот, бедра. Мод вспоминает, как Камилла предъявила ей свою татуировку, сказала, что это значит засади мне до слез, и скорчила мордочку, как плачущая девочка. Четыре месяца Мод не вспоминала о сексе. И четыре месяца у нее не было крови. Есть тут связь? Она трогает себя, совсем легонько, безымянный палец без кольца в темной поросли между бедер, вжимается в губы, проскальзывает во внутренний жар. Мод прислоняется к стенке кабинки, заводит палец чуть глубже, чуть глубже. Она не дура; она не наивна; она знает, что желание, память и горе переплетены, как проводки в прово́дке. Она только не знает, что с этим делать. Она вынимает палец. Таймер тикает громче, затем умолкает. У нее больше нет монет. Она торопливо вытирается, натягивает одежду на еще влажную кожу. Выйдя из душевой, видит, что не одна, хотя не слышала, как в душевую зашли. У одной из раковин женщина, женщина лет шестидесяти или старше, голая до пояса, мылит подмышки. На спине у женщины, слева и справа, от самых лопаток вдоль позвоночника – два шрама. В зеркале – обветренное лицо, глаза щурятся золотом. Женщина разглядывает Мод в стекле, словно раздумывает, знакомы ли они. Затем кивает и улыбается. Можно принять за одобрение. Можно принять за «Не останавливайся!».
Крановщик – молодой парень, млеющий в закатных лучах своей молодости. Рыжеватый блондин, к июлю совсем облондинится, лицо уже о нем говорит, выдает его, хотя если взглянуть мимоходом, он еще сойдет за того, кем его сочтешь. Развалился у лестницы в кабину крана, посматривает за последними приготовлениями Роберта Карри и Мод. Утренний дождь принесло и сдуло ветром. Полдюжины нескладных нарциссов в раскрашенной клумбе перед администрацией усеяны каплями. На дороге к верфи один оттенок зелени медленно перекрывает другой.
Крис Тоттен выходит поглядеть. В ближайшие недели многие лодки – те, что еще не забыты, – возвратятся на воду, но «Киносура» – одна из первых, и он никогда не устает – ну, почти – от этого мига, когда яхта приклеивается к своему отражению. Отпускает реплики, отпускает Мод комплименты за то, как выглядит яхта (пожалуй, рад бы отпустить комплимент за то, как выглядит она сама, а выглядит она чуток получше, чем в первый день), потом идет покурить с крановщиком.
– Горячее времечко у тебя начинается, – говорит он, и крановщик кивает.
Роберт Карри на палубе застегивает стропы. Повисает на карабине, спрыгивает и кричит:
– Порядок. Забирай!
Крановщик залезает в кабину. Надевает темные очки. Жесты его уверенны. Он выбирает слабину стального каната, и какое-то мгновение вес лодки и сила крана равновесны. Затем лодка поднимается в воздух, и поскрипывают стропы, и все застывают.
Когда яхта на воде и свободна от строп, Мод поднимается на борт – отвести яхту на гостевую стоянку у понтона, где пройдет следующий этап работ. Но когда она вставляет ключ в зажигание, яхта рыгает дымом, содрогаются поршни, затем тишина. Мод спускается в кают-компанию, поднимает трап и смотрит, какого цвета топливо в сепараторе. Не прозрачно-красное, даже не янтарное. Она сливает топливо, в рундуке с запасными дельными вещами под правой койкой в носовой каюте находит лишний фильтр, ставит его, ослабляет прокачной винт, качает насосом, затягивает винт, вылезает в кокпит и снова поворачивает ключ. Двигатель оживает. Она отдает конец и ведет лодку к понтону. Швартовы принимает Роберт Карри.
– Хорошо справилась с движком, – говорит он.
– Надо было раньше проверить, – отвечает она.
– Но ведь разобралась же. Никто никогда не проверяет всего.
Она шагает на понтон, возится с носовым шпрингом. Когда закрепляет его как надо, выпрямляется и говорит:
– Мне кое-что нужно.
– Ага?
– Авторулевой.
