— Возможно, я мог бы опустить это, если бы у меня перед глазами не было истории болезни Логана, в силу того, что его правое колено никогда не было так сильно или стабильно, и навряд ли его достаточно компенсировало левое колено, и есть огромная вероятность необратимой травмы, — доктор Эванс нагнулся ко мне, устанавливая зрительный контакт. — К тому же ты должен учитывать свой уже не столь юный возраст, — он говорил со мной, как с кем-то, кто готовился заменить свой тазобедренный сустав, а не с кем-то в возрасте, приближавшемся к тридцати. — Восстановление будет долгим, сложным, и ты никогда не восстановишься на все сто процентов. Логан, тебе нужно подумать о том, как отзовется эта травма через десять, пятнадцать, двадцать лет.
Только я не мог этого сделать. Ни один профессиональный атлет не мог беспокоиться о цене, о том, сколько он должен заплатить, чтобы его тело было на пике, было лучшим изо дня в день. Победителей заботит только одна единственная вещь — это победа. И конечно, черт возьми, не было сомнений в том, чтобы у меня было право перечеркнуть все те страдания, что я переносил каждую секунду, ради того, чтобы заполучить кольцо. Все бросить, потому что мне было больно. Я бы пошел на риск — я бы лучше прожил жизнь с травмированным телом, чем задавался бы вопросом «а что могло бы быть». Это был тот путь, который был мне предначертан, как бы сказала моя мама.
— Как скоро я смогу надеть форму? — спросил я. Я едва успел это сказать, когда Гвен ворвалась в мою палату, поверх ее форменного костюма болтался бейдж, свисавший с ее шеи.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что хочешь надеть форму? — спросила она, ее голос был резким и злым.
— Гвен, сейчас не время… — начал отец, когда его прервал тренер Уоллес.
— Мисс, вам не следует быть здесь.
Тренер схватил ее за локоть — досадная ошибка, учитывая то настроение, что проскочило на ее лице. Гвен посмотрела не него распухшими, налитыми кровью глазами, и он убрал свою руку. Она явно плакала, и мне хотелось знать, как долго она ждала, беспокоилась и не имела никакой информации, и хуже всего, сколько она подслушивала. Мне пришло в голову, что в коридоре, вероятно, мог быть кто-то еще.
Доктор Эванс прочистил горло.
— Джентельмены, давайте, позволим Логану и его гостье остаться наедине, — он искоса поглядел на Гвен, когда подошел к двери. — Только не долго, пожалуйста. Уже поздно, а тебе, Логан, нужен отдых.
Тренер Уоллес пробормотал что-то неразборчивое, его лицо приобретало все более темный оттенок красного, но он сделал так, как ему сказали. Отец кивнул, похлопал мое запястье и следом за тренером покинул палату, обходя Гвен. Доктор Эванс задержался в дверном проеме, определенно желая сказать что-то еще, но передумал. Пожелав спокойно ночи, он развернулся и вышел.
— Ты собираешься продолжать играть после того, что произошло сегодня вечером? — спросила Гвен, щелчок двери лишь подчеркнул ее ярость.
Я потер руками лицо, усталость охватила все внутри меня, потому как все было так чертовски сложно.
— Я должен.
— Ты ничего не должен делать, — сказала она, скрещивая руки на груди. — И в особенности это не после того, что сказал доктор о твоем колене и о возможных последствиях.
— Гвен, — произнес я, протягивая к ней руку, мне хотелось, чтобы она подошла ближе. Мне не повезло. Я опустил руку. — Я не могу думать обо всем этом прямо сейчас.
— Правда? Потому что я думаю, что эти последствия — это единственное, на чем ты должен сейчас сосредоточиться, — гнев в ее голосе немного притупился, на смену ему пришли удивление и раздражение. Как будто она не могла понять тех слов, что слетали с моего рта.
Что я должен был ответить на это? В то время как я оценивал степень ее беспокойства, я отказался от своей ранней неопределенности или сказать все по-другому. Я уже принял решения, смирившись с тем, что должен был продолжить игру.
— Это только одна игра, — сказал я.
Гвен отвернулась от меня и уставилась в беззвучно вещавший телевизор, висевший на стене. Ее обычно твердые руки слегка дрожали. Она сделала глубокий вдох, а потом снова развернулась ко мне.
— Как ты можешь настолько эгоистично уничтожать сам себя?
— Все верно. Потому что я решил приземлиться на собственную шею, — сказал я, разочарование, наконец, охватило меня. — Это не потому, что я рассмотрел все варианты и решил остановиться именно на том, после которого я упал без сознания. Это было решением, принятым за долю секунды, и то, которое я бы принял снова.
Моя готовность действовать на поле и реализовывать удары было частью меня самого. Почему Гвен не понимала, что я не мог изменить свою роль в качестве квотербека, сразу же, как только изменились мои физические возможности?
