У меня было только мгновение на то, чтобы понять, что мои ноги коснулись его шлема, сердцебиение затерялось где-то в вихре, поднятым силой тяжести, моментально я ощутил боль, которая пронзила мой бок. А потом я внезапно оказался на спине очковой зоны, изо всех сил стараясь дышать. Судя по тому, что я не был «похоронен» под кучей игроков и что док Бакстер и два тренера мелькали над моим лицом, что-то говоря, и то, что я не мог разобрать их слов, — из всего этого я сделал вывод, что меня вырубили и явно больше, чем на долю секунды.
По моей голове как будто стучали молотком, мой желудок скрутило до тошноты, а в ушах звенело. Все вокруг меня было размыто, дополнительно это усугубляли ослепляющие огни стадиона, которые рождали белые блики перед глазами и затмевали мое зрение. Мой шлем исчез — должно быть, он слетел, когда я приземлился — и я чувствовал, как чьи-то руки ощупывали мои руки и ноги. Один из тренеров коснулся моего левого колена — моего здорового колена — и я вздрогнул.
Что бы они не почувствовали, этого было достаточно для них, чтобы узнать то, что им было необходимо. Прежде чем я узнал об этом, меня закрепили на жестких носилках с бортом, закрепили мою шею воротом и погрузили в ожидавшую машину скорой помощи, которая увезла меня со стадиона и подальше от моей мечты, ради которой я трудился столько, сколько себя помнил.
«По крайне мере, ты чувствуешь свои пальцы», — безмолвно повторял я себе самому по дороге в госпиталь. То, что я чувствовал свои пальцы, означало, что я не был парализован. То, что я чувствовал свои пальцы, означало, что, так или иначе, все будет хорошо.
Это было чудом, с учетом того, что сказал мне тренер, который ехал рядом со мной в машине. Защитник «англичан» нанес мне удар, когда я находился в воздухе, закрутив мое тело так, что верхняя часть моей спины и голова рухнули на газон первыми. Я забил тачдаун, но также я на некоторое время потерял сознание.
— Ладно, Стоунстрит, просто продержись немного. Вскоре ты почувствуешь себя лучше, — сказал тренер, когда машина подъехала к отделению скорой помощи.
Дежурный врач и несколько медсестер встретили нас снаружи и отправили меня в смотровой кабинет. После этого жесткие носилки, к которым я был привязан, перевернули набок. Медсестра придерживала мою шею в прямом положении, пока доктор прощупывал пальцами мой позвоночник. Белые мушки перед глазами вернулись, а тошнота продолжила прожигать мой желудок. Все мое тело пульсировало, словно было одним огромным, мучительным сгустком боли.
«По крайней мере, ты чувствуешь пальцы своих ног». В настоящий момент это было нечто сродни заклинанию, то, за что я мог бы ухватиться.
Носилки убрали, и меня уложили на более мягкую поверхность. После этого все превратилось в какой-то туман из ярких огней, иголок, вопросов и бесконечных коридоров между кабинетами компьютерной томографией и рентгена. Я понятия не имел, сколько времени я пробыл там — несколько часов, мог бы я предположить, но я не был в этом уверен. В тот момент, когда меня привезли сюда, время утратило для меня свои четкие границы.
Несмотря на то, как я ненавидел, что меня трогали, толкали и тыкали, это было намного лучше того, где я был сейчас, изолированный в отдельной комнате, пересчитывавший плитку на потолке, отчаянно пытавшийся снять неудобный бандаж со своей шеи, и размышлявший над тем, смогу ли я досмотреть этот сезон, не говоря уже о том, чтобы продолжить свою карьеру. По крайней мере, было еще немного времени в запасе — команда завладела инициативой, мое падение гарантировало это и дало им отрыв на оставшуюся часть игры.
The Blizzards выходили в Суперкубок против команды the Saints. Это должно было принести мне чувство эйфории — это было всем, чего я всегда желал — но все, о чем я мог думать, это то, как я смог бы пережить шестьдесят минут против самой жесткой и сильной защиты в лиге. Я не был уверен, что у меня были моральные силы, не говоря уже о физических возможностях, чтобы принять те удары, которых требовала победа.
Но я выясню это. Я должен был, если у команды был хотя бы один шанс на победу.
Меня отвлек стук о дверной косяк. Зашел доктор, державший в руках планшет, а вместе с ним были мой отец и тренер Уоллес.
— Привет, Логан. Я доктор Эванс, — сказал он, выражение его лица было добрым, но решительным. — Как ты себя чувствуешь?
— Как будто меня протаранил автобус, — мой голос был похож на колючий шепот, но, по крайней мере, мой взгляд, в конце концов, сфокусировался, а звон в ушах прекратился.
— Этого следовало ожидать после того, что ты перенес, — он опустил взгляд в планшет, а потом посмотрел на меня вновь. — Ты знаешь, что произошло с тобой сегодня вечером?
Я попытался кивнуть, но шейный фиксатор ограничивал движение. Я застонал от тупой боли, которая пронзила меня.
— Постарайся пока не двигать своей шеей. Только говори, — доктор Эванс подошел к моей постели, снял стетоскоп со своей шеи и приложил к моей груди.
— Да, я знаю, — сказал я. Было ощущение, что лезвия бритвы кромсали мое горло, таким оно было сухим.
