Перекрестки полностью

– Почему ты уходишь от меня?

– Не трогай меня. Я ищу Бекки.

– Она с мамой у Хефле.

– Нет ее там. Бекки тоже тошнит от тебя.

Отец покосился на дверь Эмброуза, отпер свой кабинет и проговорил, понизив голос:

– Если ты хочешь мне что-то сказать, так сделай одолжение, не уходи, пока я не отвечу.

– Одолжение? – Клем зашел вслед за отцом в кабинет. – А когда ты развлекал тут свою подружку, а маму отправил к Хефле отдуваться за тебя, ты тоже сделал ей одолжение?

Отец включил свет и закрыл дверь.

– Если ты успокоишься, я с радостью тебе объясню, что сегодня случилось.

– Да, но посмотри мне в глаза. Посмотри мне в глаза, и увидишь, что я не верю ни единому твоему слову.

– Хватит. – Отец тоже разозлился. – Ты позволил себе наговорить лишнего в День благодарения, и сейчас тоже наговорил много лишнего.

– Потому что меня тошнит от тебя.

– А меня тошнит от твоего неуважения.

– Ты хотя бы догадываешься, как мне стыдно, что я твой сын?

– Хватит, я сказал!

Клем охотно подрался бы с ним. Он не махал кулаками со школы.

– Хочешь меня ударить? Ну, попробуй.

– Нет.

– Мистер Ненасилие?

Отец с христианским терпением покачал головой. Клема так и подмывало хотя бы припечатать старика к стене, но это лишь подпитало бы его христианскую жертвенность. Ударить его можно лишь словом.

– Ты слышал, что я сказал на парковке? Я бросил университет.

– Я слышал, что ты злишься и пытаешься меня спровоцировать.

– Я не провоцировал. Я сообщил тебе новость.

Отец опустился на вращающееся кресло. В пишущую машинку был заправлен чистый лист. Отец выкрутил его, разгладил.

– Мне жаль, что наш разговор начался так неудачно. Надеюсь, завтра мы сумеем быть вежливее друг с другом.

– Я написал в призывную комиссию. Отправил письмо сегодня утром.

Отец кивнул, будто знал, что на самом деле это неправда.

– Ты можешь пугать меня сколько угодно, но я знаю, что ты не поедешь во Вьетнам.

– Еще как поеду.

– Мы с тобой не во всем согласны, но я же тебя знаю. Неужели ты правда думаешь, я поверю, что ты намерен пойти в солдаты? Это же нелепо.

Отец произнес это с самодовольной уверенностью в том, что любой его сын – всего лишь копия его самого, и в Клеме вновь вспыхнуло желание причинить ему боль.

– Я понимаю, тебе трудно такое представить, – ответил он, – но некоторые люди действительно расплачиваются за свои убеждения. Ты со своей прихожаночкой можешь сколько угодно ездить к Тео Креншо, изображать добрых белых людей. Можешь сколько угодно дергать сорняки в Инглвуде и любоваться собой. Можешь ходить на свои демонстрации и хвастаться перед прихожанами, среди которых нет ни одного чернокожего. Но как доходит до дела, тебя ни капельки не смущает, что я учусь в университете, а какой-то черный парень едет за меня во Вьетнам. Или бедный белый парень из Аппалачей. Или бедный навахо, вроде сына Кита Дьюроки. Думаешь, ты лучше Кита? Думаешь, моя жизнь важнее жизни Томми Дьюроки? Думаешь, это правильно, что я в университете, а навахо гибнут на войне? Это, по-твоему, не нелепо?

Клем с удовлетворением наблюдал, как растерялся отец, поняв, что сын не шутит.

– Во Вьетнаме вообще не должно быть американских солдат, – тихо ответил отец. – Я думал, мы с тобой в этом согласны.

– А я и согласен. Это поганая война. Но это не значит…

– Это аморальная война. Любая война аморальна, но эта – особенно. И тот, кто там воюет, участвует в аморальном деле. Странно, что приходится тебе это объяснять.

– Да, но я не такой, как ты, пап. Если ты не заметил. Я не имел удовольствия родиться в семье меннонитов. И не верю в сверхъестественное божество, чьи заповеди обязан соблюдать. Я должен следовать своим личным моральным принципам, не знаю, помнишь ли ты, но мой номер в лотерее – девятнадцать.

– Помню, конечно. И ты прав – мы с мамой действительно испытали огромное облегчение, что тебе дали студенческую отсрочку. Если я правильно помню, ты чувствовал то же.

– Лишь потому, что толком об этом не думал.

– А теперь, значит, подумал. Хорошо. Я понимаю, почему студенческая отсрочка кажется тебе несправедливой – твои замечания имеют резон. Понимаю я и то, что из-за номера в лотерее ты чувствуешь обязанность послужить своей стране. Но идти на войну нелепо.

– Может, для тебя и нелепо. А я не вижу иного выхода.

– Ты уже ждал год, так почему бы не подождать еще семестр? Почти все наши войска уже дома. Через полгода наверняка не будет призыва.

– Именно поэтому я иду сейчас.

– Но зачем? Чтобы доказать свою правоту? Ради этого можно было отказаться от отсрочки и объяснить, что по нравственным соображениям не пойдешь служить в действующую армию. Я тоже отказался служить по религиозным убеждениям, вдобавок я священник – тебе наверняка разрешили бы.

– Именно. Ты отказался. А знаешь что? В сорок четвертом году вместо тебя наверняка отправили на войну какого-нибудь белого парня из среднего класса. У меня такого нравственного послабления нет.