Перекрестки сумерек полностью

— Бодевин — хорошая девочка, но она гораздо больше времени хихикает и играет с другими послушницами, чем совершенствуется, если только Ша… — она резко оборвала фразу. — Если за ней не присматривают. Вчера она и Альтин Конли попытались одновременно воздействовать на два предмета, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, и те срослись друг с другом в твердый ком. Он, конечно, пойдет на продажу, если только кто-нибудь заинтересуется парой чашек наполовину из железа, наполовину из квейндияра, соединенных под странным углом. И Свет знает, что могло произойти с девчонками. Похоже, они остались невредимы, но кто знает, что станет в следующий раз?

— Так убедитесь, что следующего раза не будет, — рассеянно произнесла Эгвейн. Ее внимание было приковано к чашке Кайрин. Белая линия неуклонно ползла вверх. Когда Лиане делала такое плетение, черное железо превращалось в белый квейндияр, словно железо быстро тонуло в молоке. Для самой Эгвейн перемена происходила в мгновение ока, черное менялось на белое словно вспышка. Должно быть, дело в Кайрин и Лиане, но даже Лиане едва ли была столь быстрой. Кайрин нужно время, чтобы усовершенствоваться. Дни? Недели? Сколько бы ни понадобилось, поскольку меньшее — означает бедствие и для всех вовлеченных в события женщин, и для мужчин, которые погибнут, сражаясь на улицах Тар Валона, а возможно, и за Башню. Внезапно Эгвейн порадовалась, что приняла предложение Беонин. Если рассказать Кайрин, зачем ей нужно сильнее стараться, могло умножить ее усилия, но это было еще одной тайной, которая должна быть сохранена, пока не придет время открыть ее миру.

К тому времени как Эгвейн вышла из палатки, Дайшара уже, конечно, увели, но палантин с семью полосами, виднеющийся сквозь отверстие ее капюшона, расчищал дорогу в толпе не хуже, чем лицо Айз Седай. Она шествовала сквозь зыбь реверансов, редкие поклоны Стражей или ремесленников, выполнявших какие-то работы среди палаток сестер. Некоторые из послушниц вскрикивали, когда видели палантин Амерлин, и целые «семьи» торопливо уступали дощатую дорожку, делая глубокие реверансы, стоя в грязи посреди улицы. С тех пор как она вынуждена была распорядиться наказать нескольких женщин из Двуречья, распространился слух, что Амерлин столь же строга, как и Серейлле Баганд, и что лучше не искушать ее норов, который может вспыхнуть, словно лесной пожар. Не то чтобы большинство из них более-менее точно знало, кто такая Серейлле, но в Башне это имя уже много сотен лет было символом деспотичной требовательности, и Принятые старались, чтобы послушницы впитывали такие подробности. Хорошо, что капюшон скрывал лицо Эгвейн. Когда десятая «семья» отпрыгнула с ее пути, словно стайка перепуганных зайцев, она так заскрипела зубами, что, увидь ее кто-нибудь, за ней бы навсегда осталась слава человека, грызущего железо и сплевывающего гвоздями. У нее было мрачное предчувствие, что через сотню лет Принятые станут пугать послушниц ее именем, как сейчас стращают их именем Серейлле. Конечно, в первую очередь важна Белая Башня. Маленькие неприятности могут и подождать. Она подумала, что может сплевывать гвоздями и без железа.

Толпа стала много реже близ кабинета Амерлин, который, несмотря на наименование, был всего лишь островерхой парусиновой палаткой с залатанными коричневыми стенками. Как и Совета, этого места старались избегать, если не было особого дела или если не было вызова. Никого просто так не приглашали ни в Совет, ни в кабинет Амерлин. Самое невинное приглашение туда было вызовом, и этот факт превращал скромную палатку в убежище. Проскользнув сквозь входной полог, Эгвейн с чувством облегчения скинула плащ. Пара жаровен делала палатку чудесно теплой. Они почти не давали дыма, а от засушенных растений, брошенных на раскаленные уголья, исходила волна сладкого аромата.

— По тому, как ведут себя эти дураки, можно подумать, что я… — прорычала Эгвейн, но сразу оборвала себя.