Избавленные от большинства проблем обычного человеческого существования, от необходимости искать еду, кров, тепло, одежду и защиту, с кем-то договариваться, от кого-то зависеть – то есть от того, что ты лишь малая частица огромного и очень сложного мира, монархи скоро начинают ощущать себя не просто центром Вселенной, а чуть ли не единственными живыми существами в этом бескрайнем, пустом и холодном пространстве. Жизнь не просто сосредотачивается в тебе и на тебе – вне, без тебя вообще ничего нет и не может быть. Отсюда редкое одиночество и скука жизни. Ты можешь как угодно её разнообразить: казня и юродствуя или для соответствующих утех телегами возя за собой девственниц, или устраивая из опричного окружения монастырь, в котором сам же и игумен, но ощущение, что не с кем ни пировать, ни просто поговорить, что вокруг одни холопы, никуда не девается.
Оставаясь детьми на троне, они так же, как ребятня, больше другого любят играть в войну. Такие монархи-дети, что понятно, и самые отчаянные реформаторы. Начавшись, как и все остальное, в их малолетство – эти преобразования очень скоро набирают такой ход, что их ничем и никогда не унять. Будто не замечая, что вокруг уже совсем другая, не детская жизнь, проще говоря, кровь, настоящая кровь, они ломают и строят, снова ломают и снова строят и не могут остановиться.
Об этом, думаю, стоит сказать подробнее.
Тоталитарная система по своей природе штука глубоко и непоправимо игровая. В любой момент смешав карты, можно потребовать новой сдачи (единственный запрет – абсолютная власть о нем всегда помнит – смерть её носителя) или еще проще – посреди игры напрочь изменить правила, например, вместо шашек начать играть в «Чапаева».
В этом смысле опричная политика Ивана Грозного, вся его попытка преобразовать устройство российского дворянского сословия на началах военно-монашеского ордена, лежала на стыке государственной реформы, игры и эксперимента, и одно от другого в ней отделить очень трудно. В любом случае, она оказалась куда радикальнее, чем все реформы Петра I.
К этой теме мы скоро вернемся, а пока несколько рассуждений общего свойства. Абсолютная власть неодолимо демократична. В этом её соблазн, перед которым мало кто может устоять. И вправду, считая своих подданных без различия ранга, сословия или богатства, на равных рабами, холопами – за пределы этого круга власть выводит лишь себя – она, что ясно из элементарной математики, абсолютному большинству решительно потрафляет. Возможно, в уравнении даже есть этот паритет – абсолютность власти и общий выигрыш абсолютного большинства.
Чтобы все было проще и без сантиментов, такая власть держит своих подданных за обыкновенных оловянных солдатиков, – так же и играется ими, – смерть которых ни для кого и ничего не значит. По-видимому, и для нас – этих солдатиков – тут есть какая-то странная справедливость: верные ей, мы ни за что, в том числе и за жизнь, не цепляемся, где поставили – там и стоим, объявили убитыми – умираем безропотно и с полным сознанием разумности происходящего. Тот же, кому судьба всех нас вручила, кого сделала распорядителем этого исторического карнавала, не знает ни греха, ни страха – войдя в раж, разгорячившись, играет с упоением, взахлеб и не может угомониться. Так было и с Петром Великим: все равно, преображался ли он в пыточных дел мастера, саардамского плотника или Преображенского солдата, реформировал государственное устройство или растачивал втулки на токарном станке.
Подобно этому и Иван Грозный играется в монастырь, монахи которого – разных степеней опричные дворяне, а сам он – игумен этой кощунственной обители. В игре нет никаких послаблений: игумен из своих рук кормит братию и строго следит за порядком. На кого надо (проспал молитву), накладывает епитимьи, а кого надо – милует и жалует. Себя отец-настоятель тоже не жалеет: ежедневно кладет до тысячи земных поклонов: весь лоб – один большой кровавый синяк. В принципе, тем более для того времени, это немыслимое святотатство – не будучи постриженным, изображать из себя монаха. Это бы и сейчас показалось дикостью, а тогда, когда на Руси еще отродясь не слышали ни о скептиках, ни об агностиках, ни об атеистах, греховность подрбного учреждения даже трудно вообразить.
Д.С. Лихачев в своей статье в «Литературных памятниках» тоже на этом останавливается и пишет о природной театральности натуры Грозного, о его сходстве с римским императором Нероном, который, как известно, славу актера и музыканта ценил выше власти над половиной тогдашнего цивилизованного мира. Пишет он и о любимых ролях царя Ивана: нищий и обездоленный, в этом случае его адресат – крымский хан Девлет-Гирей, недавно сжегший Москву; зависимый, ничтожный князь Московский – в прошениях к царю Симеону Бекбулатовичу; скоморох и тут же – начетник и великий молитвенник.
