Советскую власть, все устройство законов и правил, по которым она существовала, они понимали исключительно как власть антихриста, считали, что любые документы – паспорта, профсоюзные книжки, как и пенсии, подписки на займы – все это договоры с сатаной, согласие на то, чтобы он тобой управлял. Грех даже водить детей в школу, не говоря уж о службе в армии – все это признание власти антихриста, участие и соучастие в его делах. По свидетельству Соловецкого сидельца Олега Волкова, истинно-православные христиане в лагере даже отказывались называть свое имя – отвечали: «Бог знает».
Книга А.Е. Перепечных, кроме всего прочего, мартиролог по другим федоровцам, по большей части лежавшим в земле, где-то далеко в Сибири, на кладбищах, где не было ни гробов, ни настоящих могил, в лучшем случае – сбитый из двух плашек крест, но главное, она о торжествующем сатане, о его вечном и нескончаемом бале.
И вот я подумал, что литература по своей природе сказка, жизнь в ней такая, чтобы её можно было выдержать и не сойти с ума. Оттого у Михаила Афанасьевича Булгакова сатана зовет к себе на бал каких-то дантовских или позднеготических персонажей, убийц своих детей и мужей; женихов, продающих невест в публичные дома. На одну ночь он извлекает их из ада, будто дает свиданку с волей, а потом отправляет обратно в бездну, на вечные муки.
Конечно, и с таким балом Булгаков всю жизнь ходил по самому краю и, если сумел в основном дописать роман на свое и наше счастье и сумел умереть в собственной постели, то лишь благодаря редкостному везению. Но если бы сейчас мне при совсем других обстоятельствах довелось инсценировать бал у сатаны, я бы оставил в покое резиденцию американского посла, тем более, что она называется Спасохаусом – почти домом спасения; сказал бы себе, что и для антихриста дипломатический иммунитет есть дипломатический иммунитет, нарушать его просто так он не станет, и потому все, что происходит за высокими посольскими стенами и было и останется изъято из общего порядка вещей. Бал же у сатаны сделал, хотя бы отчасти основываясь, с одной стороны, на «Воспоминаниях» А.Е. Перепеченых, а с другой, на очень любимых народом новогодних праздничных концертах разных ведомств, испокон века охраняющих наш сон и покой. Ритмику, как привычно, задал популярными патриотическими и лирическими песнями, а между шли бы вставные номера. Нет сомнения, что их бы легко набралось на бал, который длится не одну-единственную ночь, а много лет, даже десятилетий, но пока, для затравки, ограничимся двумя.
Первая сцена основана на воспоминаниях, частью опубликованных, Ю.П. Якименко, бывшего профессионального вора, потом, еще в лагере, ушедшего, как он сам пишет, к «умным» мужикам. Называются воспоминания «По тюрьмам и лагерям» (Ф. 2, Оп. 3, Д. 66) и хранятся в архиве общества «Мемориал». Вторая – на воспоминаниях чекиста, потом начальника милиции города Иваново, позже тоже сидельца, М.П. Шрейдера. Заголовок рукописи «Жизнь чекиста-оперативника» (Т. 1–3, Ф. 2, Оп. 2, Д. 100–102). В свою очередь, и они частью опубликованы, а рукопись находится также в архиве «Мемориала».
Итак, первая сцена. Воровской этап в Северные лагеря. Не доезжая Вологды, состав отгоняют на запасные пути и там оставляют. Осень, пожухлая болотистая низина, уже битая ночными заморозками, вдалеке лес. Напротив одного из вагонов, сразу за канавой, стоит цыганский табор. Этих бедолаг тоже куда-то перегоняют. Повозок не видно, только пара хилых изможденных лошадей выковыривают из земли остатки травы, да там, где чуть выше и, значит, суше, вокруг костра сидят несколько пожилых цыган. Не знаю, что находит на воров, но они через оконную решетку начинают просить их сплясать, потешить, развеселить душу. Распаляясь все больше, они уговаривают цыган и уговаривают, но тем не до танцев: мрачные, угрюмые, они и не смотрят на зэков.
Настроение воров – штука переменчивая, они в последний раз кричат старикам: – «Чавэла, чавэла, где ваша цыганская кровь?» – и тут же: – «Раз вам западло танцевать перед нами, мы сами вам спляшем. Слушайте ромы, слушайте!» Двое воров в этом вагоне отличные чечеточники, они даже на этап попали в штиблетах с правильными набойками. Пол тельячего вагона, конечно, нечист, но, отшлифованный бессчетными зэчьими ногами, все равно звонок, как сцена.
Конвоиры молчат и не вмешиваются, им тоже хочется праздника. Пока, красуясь, выделываясь друг перед другом, пляшут, только двое, остальные – кто подпевает, кто отбивает ладонями ритм. Но скоро просто сидеть и остальным делается невмоготу. Всех захватывает бешеная пляска. Естественно, так откаблучивать, как чечеточники, никто больше не умеет и каждый пляшет, как может. Кто лезгинку, кто гопак, кто камаринского или просто вприсядку. В барыне, плавно поводя бедрами, но огибая, никого из танцующих не касаясь, проходит павой недавно запетушенная малолетка. Вслед их вагону подключается соседний, и скоро весь состав вибрирует так, будто машинист разогнал его до какой-то безумной скорости и теперь его раскачивает и на стыках кидает из стороны в сторону.
