То же, но несколько с другой стороны. Возможно, это связано с удобством счета (или вообще с его возможностью), но в современном мире богатство, а следом – и силу страны как-то ненароком приравнивают к валовому внутреннему продукту (ВВП), что, на мой взгляд, имеет слабое отношение к действительности. Ведь всякому ясно, что твоя жизнь лишь отчасти связана с тем, что ты зарабатываешь и каждый месяц в клюве приносишь домой (твой личный ВВП) – в неменьшей степени она зависит от того, что ты унаследовал, на чем сидишь и чем владеешь. Речь опять же о земле, то есть о старом, испокон века принадлежащем твоей семье богатстве, которое мало подвержено перипетиям современной политики.
Собственно, и само государство (как понятно – любое, без исключения) стоит на законе о майорате, и это переходящее от одного поколения к другому неотчуждаемое богатство в несчетное число раз больше, чем наш переменный ежегодный доход. Поэтому и без специальных методик, просто на глазок, ясно, что Россия – её земля и все, что есть в этой земле; моря окрест и все, что есть в этих морях; и даже воздух над ней, – несмотря на нашу очевидную отсталость, в нормальных, общепринятых деньгах стоит на базаре куда больше, чем Германия с её передовой промышленностью и высокотоварным сельским хозяйством.
Причем эта оценка не только чисто экономическая, она на равных и военная – во много раз увеличивающая сухопутный, военно-воздушный и военно-морской потениал страны. Отсюда и характер наших последних войн от Наполеона до Гитлера – заманить врага вглубь страны, её пространства и, измотав до последней степени, нанести поражение (я говорю не о стратегических планах, а о том, как дело в реальности обстояло). Игнорируя все это, мы мало что поймем. В частности, не ответим, как и в других отношениях напоминая этакий огромный феодальный манор – низкотоварный и малодоходный реликт ушедшей эпохи, – мы столь долго и столь успешно сопротивляемся побеждающему вокруг прогрессу.
Кстати, коренной народнический вопрос: просто ли мы безнадежно отстали или и в самом деле другая культура, которая на каких-то пространствах умерла, ушла в небытие, а на других сумела уцелеть, даже укрепиться, по-прежнему открыт. Продолжая эту мысль, можно сказать, что большевики многое тут блистательно угадали и использовали (от рыцарей революции до борьбы с мелкобуржуазной стихией в деревне).
Впрочем, здесь все сразу и решительно усложняется. Во-первых, нетрудно заметить, что антибуржуазный пафос революции (платоновский «Чевенгур» недаром написан как тончайший и точнейший парафраз «Дон-Кихота» и Мюнстерской коммуны) скоро оказывается не просто пропагандистским обращением к духовности, чистоте, бескорыстию, преданности, то есть всему тому, без чего тебе никогда не снискать вечной жизни, но незакамуфлированными и в высшей степени конкретными планами восстановления ушедшей эпохи – с монархией (генеральный секретарь партии), служивым дворянством (номенклатура) и крепостным крестьянством (колхозы). А дальше – с естественным восстановлением отношений и всего уклада жизни, который тогда был и иным быть не мог. И вот я думаю, что если возвратиться к термину «мелкобуржуазная стихия», то, возможно, центр его и центр ненависти коммунистического государства к ней не в плоскости «буржуазности», а связан с его второй частью – «стихийностью».
То есть дело в том, что буржуазный мир, в идеале с начала до конца построенный на конкуренции, на свободной игре рыночных сил, для многих и многих остался просто хаосом. Чем-то, еще не тронутым ни Духом Божьим, ни цивилизацией. Пространством, во всех смыслах чужим и враждебным. И вот человек, по своей природе стремящийся к устойчивости, стабильности, хорошо чувствующий себя в иерархизованном обществе, где всяк сверчок знает свой шесток, то есть у каждого есть свое, строго закрепленное за ним положение, следовательно, и судьба; где вообще все разложено по полочкам и, значит, свободный ход механизма невелик и отмерен, признавая достоинства хаоса (он очень производителен, из-за того же нерегулируемого, свободного хода замечательно приспособлен ко всякого рода новациям), начинает быстрее и быстрее от него уставать. Все упорнее хочет выйти на пенсию и коротать оставшийся век дома, в любимом кресле с газетой в руках и кошкой на коленях. Эта усталость и есть приговор.
Но тогда буржуазный мир – лишь некая флуктуация на манер греческих или финикийских городов-государств или на манер итальянских городских республик, той же балтийской Ганзы, граждане которых, несмотря на свою из рук вон выходящую эффективность в экономике, искусствах, науках и технологиях (поначалу и в военном деле), в общем, безвольно оказывались то ли погребены, то ли, наоборот, упокоены, согреты одной из империй, как тесто из квашни, наползающих на них со всех сторон. Нынешние разговоры об умирании капитализма к этому неплохо подверстываются.
