Речь о том, что мы были и во всех смыслах есть страна не ума холодных наблюдений, а чуда Господня. Блага (сырье) падают нам с Неба, как ман и перепела, или вдруг забьют из-под скалы, как вода в источнике при Рефидиме. Ведь ясно – с этим и спорить нечего, – что не Кто иной, как Господь, дал нам нефть, газ, и многое-многое другое. Больше того, в объеме и цене этого мы не сеем и не пашем. Он, как птичек небесных, Сам, из Своих рук питает нас. Но тогда возникает законный вопрос: почему именно мы отмечены Его милостью? Внятно ответить на него способен лишь провиденциализм.
Как известно, в этом учении все не случайно, все Его промысел. Если ты грешен – с неизбежностью жди природных катаклизмов: голода, холода, других кар, но коли мы облагодетельствованы, так выделены из череды других народов, значит – что бы кто ни говорил и в чем бы нас ни обвинял, мы Ему угодны. По тому же основанию мы и страна Веры. А также страна с неизбывным убеждением в собственной правоте: ведь наша правота есть и правота Всевышнего, который нас отметил и благословил. Требуются усилия, чтобы с этой логикой не согласиться.
Дорогой Саша! Извините, если получилось длинно. Конечно, в реальности все составилось из полутонов, я же многое искусственно утрировал, в других местах по живому прочертил линии раздела и нарезал границы. Все-таки надеюсь, что конструктивное в этих соображениях есть, а главное – есть завязки для будущих разговоров.
Всех Вам благ в наступающем году. Декабрь, 2012 г.
Первая публикация в журнале «Знамя» № 6 за 2018 г.
Я родился в семье, которая была тесно связана с революцией, с немалым рвением её делала, а поскольку революция всегда и везде пожирает своих детей, от нее же и погибла. Бабка с одной стороны и дед с другой были расстреляны. Еще один дед умер в тюрьме, а единственная бабушка, которую я знал, пять лет отсидела в лагере для жен изменников родины.
В семье разговоры, связанные с ними, не считались запретными, но все было настолько страшно, что никому и в голову не приходило мне, ребенку, это подробно рассказывать. Да, в сущности, (и после реабилитации тоже) никто ничего толком не знал. В итоге все, что касается собственной родни и первых сорока лет советской власти, я представлял отрывисто, пятнами, в цельную картину мало что складывалось.
Потому что, с одной стороны, из того, что я слышал, следовало, что это была жизнь, где люди, как в любой другой жизни, любили друг друга и рожали детей, очень много, часто наизнос, работали – были написаны сотни замечательных книг и сделано несчетное число открытий; наконец жизнь, за которую они при необходимости шли умирать, и тут же, в той самой жизни, не просто по соседству, а перекладывая, перемежая одно другим – любови, детей, работу – они стояли в бесконечных лубянковских очередях, чтобы отправить в лагерь посылку с едой и теплыми вещами, которая, если повезет, могла помочь близкому человеку выжить.
И это по тем временам еще «светлый» вариант. Потому что значит, твой отец или мать, или брат не расстреляны и ты их не бросил, не отказался от них публично и всенародно.
А так когда-то родной тебе человек знал, что даже если он досидит свои 10–20–25 лет, за лагерными воротами у него ни кола, ни двора. Пойти ему некуда. Да и у тебя самого эта жизнь, которую ты всеми силами пытался счесть за нормальную, могла оборваться в один день. Ночной «воронок», не проехавший мимо, затормозивший у твоего подъезда, затем арест. Дальше, если ты в расстрельном списке, то смерть, а если не в расстрельном – тогда, так сказать, на усмотрение следствия. А это самое «усмотрение» в числе прочего зависело от того, готов ли ты оговорить, дать признательные показания на себя и на тех, кто проходит с тобой по одному делу. То есть согласишься губить ни в чем не повинных людей – можешь надеяться на снисхождение. А упрешься – опять же подвал и пуля.
И нельзя сказать, что, как в каком-нибудь психоаналитическом трактате, одно удавалось вытеснить другим, потому что люди несомненно помнили о ночных «воронках», готовились к возможному аресту.
Архивисты знают, что в стране после семнадцатого года были сожжены миллионы дневников и несчетное число писем: разве вспомнишь, к
