Конечно, любой человек вправе не любить Октябрьскую революцию, но абсурдно убеждать и себя и других, что её не было. Успокаивать тем, что вся она прибыла к нам в запломбированном вагоне, наложенным платежом, и мы вправе за ненадобностью в том же вагоне, даже не снимая пломбы, отправить её обратно. В этом среди прочего есть огромное неуважение к той крови, которую она пролила, к тем бедам и страданиям, что пришли вместе с ней. Мы готовы переступить через них и, будто ничего не случилось, идти дальше. Ясно, что подобный вариант спокойнее, но никакие уроки так не усвоишь. Потому что это просто отказ от истории, попытка забыть, что понимание своего прошлого есть именно что понимание, а не оценка.
Конечно, каждый обязан иметь нравственный императив, то есть четко знать, чт
В русских кабаках средней руки, а иногда и перворазрядных после закрытия заведения остатки мясной пищи со всех тарелок и блюд сваливали в один котел, подвешенный над огнем, где все это должно было кипеть до утра. Получившееся варево было такой крепости, что могло поднять тебя на ноги даже после тяжкого перепоя. Желающих получить его миску всегда было много.
Русская действительность конца XIX – начала XX веков кажется мне подобным варевом. В котел брошено несметное число самых разных идей и настроений, кажется, не забыто ничего, о чем люди думали за последние две – две с половиной тысячи лет. Все это смешалось с общим недовольством, предчувствием, ожиданием немыслимых бед и неслыханных разрушений. В котле огромная температура, огромное давление, и в этом ночь напролет кипящем, бурлящем бульоне идеи, будто мясо от костей, легко отделяются от времени – когда, и от людей – которые их проповедовали. А дальше сами по себе распадаются на части и снова без малейшего сопротивления соединяются в какие-то немыслимые (во всяком случае, прежде) союзы и конфигурации. Андрей Платонов в «Чевенгуре» и пишет это варево от самых первых свидетельств его кипящего энтузиазма до усталости и медленного, безнадежного угасания.
Конечно, не мной первым замечено, что в той замечательно честной картине России времен Гражданской войны самых разных упований и надежд, что в ней тогда были, у Платонова бездна реминисценций, параллелей, прямых заимствований из Библии и средневековья. И не мной первым замечено, что один из главных героев романа Копенкин, несомненно, Дон-Кихот Ламанчский, а его конь Полетарская Сила столь же несомненно – Росинант. Роза Люксембург, ради и во имя которой Копёнкин совершает подвиг за подвигом, это Дева Мария. В свою очередь, коммунизм Платонов пишет Чашей Грааля: каждый, кто испил из нее, получает прощение грехов и вечную жизнь.
Да и сам Чевенгур перенесен к нам из послелютеровой Германии. Это явно Мюнстерская коммуна с полным сводом её представлений о жизни и смерти, добре и зле, своих и «прочих», которые, как и тогда, в XV веке, были безо всякой жалости или изгнаны из города, или убиты. Коммуна так естественно, будто родная, прижилась на среднерусском черноземе, что мы, словно в хорошем зеркале, с первого взгляда узнаем в ней себя. Эта естественность и это узнавание достойны разговора.
Все мое поколение и от него еще на тридцать лет назад и на пятнадцать вперед в школе и в институтах изучало Маркса. Финальным аккордом любого советского высшего образования был экзамен по научному коммунизму, к которому мы, как могли, готовились и который все худо-бедно сдали. И вот посреди этих сотен и сотен уроков, лекций, семинаров, несчетного числа конспектов нам как-то забыли объяснить, но скорее просто сами не понимали, что Маркс учил о конце света и о будущей, уже потусторонней жизни.
Дело в том, что решительно и даже торжественно порвав с Богом, объявив веру в Него обманом, он не просто сохранил, ученически повторил все библейские представления людей о мире, в котором им довелось жить, и о его грядущей судьбе.
Как в Бытии, у Маркса сначала мир до грехопадения – первобытнообщинный строй. Потом грехопадение. Здесь не принципиальное разночтение: в Библии это короткий и выпуклый эпизод с яблоком, сорванным Евой с древа познания добра и зла, у Маркса – растянутое на тысячи лет накопление богатства и распад общества на антагонистические классы. Но и из его философии ясно следует, что яблоко было съедено, добро и зло познано.
Так какие же они? Добро есть все, что способствует грядущей и неизбежной победе угнетенного класса, а зло, грех – все то, что до последнего оттягивает эту победу. Преступно длит мучения несчастных и обездоленных, которым нечего терять, кроме своих цепей. Еще важнее другая параллель: в христианстве земная жизнь, как дитя греха, вся, с начала и до конца, есть юдоль страданий, и у Маркса в ней нет ничего, кроме зла, нескончаемых бедствий и боли.
