– Да не за свои шкуры, они сейчас переживают – пытался втолковать ему я – Когда я уничтожил особняк со всеми запасами, они осознали что здесь ловить больше нечего. Без товара не будет и денег, а значит, нет и смысла здесь торчать. И единственное о чем они сейчас говорят это куда бы им сейчас податься, чтобы заработать себе на лишнюю краюшку хлеба. Так что, чтобы я сейчас не сказал, или не сделал, это ничего не поменяет, ибо мне попросту нечего им предложить.
По лицу Бурмистрова, было видно, как сильно он хотел мне возразить. Он очень старался найти какие-то доводы, того что я ошибаюсь. Но вскоре к нему пришло понимания, что мои аргументы ему опровергнуть нечем и ответить он мне смог лишь коротким огорченным вздохом.
– Иди спать, Бурмистров – усталым тоном, сказал я – Сегодня был тяжелый день.
– Но что мы теперь будем делать? – отчаянно спросил он.
– Утром решим – отмахнулся я.
И с осознанием того, что более он от меня ничего не добьется, угрюмый Бурмистров отправился к своей палатке. А я продолжил листать свою книжку.
На самом деле, от части Бурмистров был прав. То, что эти люди сегодня пережили, конечно же, их напугало. Им пришлось пережить настоящую бойню, и большинство этих ребят были просто к этому не готовы, ведь они не были солдатами. Они были посыльными, водителями, грузчиками, мелкими воришками, и попросту преступниками, всеми теми, кто не захотел батрачить в колхозах или фабриках или же увидел в нарастающем военном хаосе возможность заработать. Никто из не был готов к настоящей войне. И все что произошло и происходит сейчас, сильно пошатнуло их боевой дух. Ну а потеря всего товара, ссора с Иваном и лицезрение смерти Мефодия сильно ударило по моему авторитету и их вере в меня как своего лидера. И сложно сказать, что они в этом не правы.
Гибель Кирилла и Мефодия все еще не выходила у меня из головы. На самом деле это было очень странно. Ведь на своей службе в армии мне не раз приходилось переживать гибель многих моих боевых товарищей и довольно скоро их смерти перестали вызывать у меня какие-либо эмоций. Они стали для меня рутинной. За шесть лет своей службы ко мне пришло понимание того, что в смерти наемника на поле боя, нет ничего трагичного. Наемник сам выбирает свою профессию с полным пониманием того, что, по сути, она представляет собой русскую рулетку, в которой тебе либо везет, и ты улетаешь домой с приличным гонораром, либо не везет, и ты летишь домой в пластиковом мешке. Когда я это осознал, все стало намного проще. Все эти наемники, полицейские, бандиты Марка, все эти люди заранее согласились отдать свои жизни за деньги их хозяина, неважно кого, частного работодателя, государства или местного авторитета, все эти люди просто пешки, у которых зачастую нет, не идей, ни амбиций, ни какого-либо другого смысла существования. Поэтому у меня не было к ним ни жалости, ни сострадания, ибо от их жизни ровно, как и от их смерти в мире не поменялось бы ровным счетом ничего. Даже своих собственных наемников, что выделило для меня Око, я бы спокойно принес в жертву, если бы возникла на то необходимость, так как они сами отдали свои жизни за деньги Ока. И вроде бы, на первый взгляд, Кирилла и Мефодия мало что отличало от тех, кого я перечислил. Ведь как отдельные личности они совершенно ничего из себя ничего не представляли и были простыми пешками. Но почему-то мое отношение к ним было несколько иным. Может быть, потому что я не обещал им ни больших денег, ни большой власти, ни большой выгоды, вообще ни каких-либо привилегий, кроме собственной жизни. И они шли за мной сами, просто, потому что хотели выжить. Шли верно, и без сомнений, успешно выполняя все самые рискованные поручения, а я беспечно отправил их на смерть.
И сейчас глядя на этих людей, что как крысы сидят в своих норах и перешёптываться о том, куда бы сбежать, я понимаю, что те двое были моими самыми верными людьми. Да в каком-то смысле их со мною держали обстоятельства, но, тем не менее, их преданность была искренней, а вот я их подвел. И все видели это, они узнали, что я совершил ошибку и теперь бояться, что совершу ее вновь. Поэтому я был и не удивлен тому, что теперь они разбегаются, и сложно их за это не осуждать.
«Они погибли, по моей вине» – думал я, с тяжелым сердцем листая книгу. И лишь через какое-то время я с удивлением подметил: – «Неужели, я испытываю сожаление?»
Тут меня внезапно отвлек голос Гаршина:
– Ты не устал еще пялиться в эту книгу?
Больше всего на свете я не любил, когда меня резко выдергивали из размышлений. От того я с возмущением посмотрел в сторону Гаршина, совсем забыв о том, что его палатка находилась совсем рядом с моей.
Он сидел неподалеку от меня и с важным видом затачивал свой охотничий нож. Заметив, мой возмущенный взгляд, он добавил:
– В такой темени, ты все равно ничего не увидишь.
