— Где-то в глубине души я уже жалею, что уничтожил плёнки. Погиб великолепный образчик весьма своеобразного жанра, а ведь у зрителей он бы имел бешеный успех.
— Только вы не были счастливы такой популярности. — отсмеявшись сказал Генрих Прусский.
Что давешняя бурная ночка была организована имперской контрразведкой, Александр понял сразу. А вот кто бенефициар столь любопытного мероприятия — предстояло выяснить следователям спецслужб, но о результатах их работы Александру, естественно, никто не доложит. Что же, опять придётся оперировать косвенными данными. И на основе неполных данных выстроить для более или менее непротиворечивую картину произошедшего, просто для того, чтобы сделать правильные выводы. Ну да не впервой.
Следующая неделя была посвящена общению в представителями промышленников, и совершенно неожиданно — с двумя функционерами Академии Наук. Промышленники хотели утрясти кое-какие тонкости во взаимоотношениях с «Полярной звездой», и очень быстро получили ответы на свои вопросы. Дальше дело за переговорщиками по конкретным направлениям и контрактам.
А вот с представителями научного сообщества пришлось повозится от души. Дело в том, что немцы хотели наладить обмен новейшими разработками и исследованиями, но, как и положено европейцам, мягко говоря, хитрили. Со святой верой в собственную правоту, они фактически предлагали Александру кабальные условия: Россия будет поставлять Германии все свои научные работы, а немцы обещают за это упоминать в своих публикациях. Всё поставляемое из Германии в Россию — монографии, исследования, методики, препараты и прочее — должно оплачиваться золотом, причём вперёд.
— Простите достопочтенные герры, но я хотел бы понять, в чём выгода русской стороны от такого сотрудничества?
— Как в чём? Мы способствуем выходу русской науки на международный уровень.
— Вот как? А мне казалось, что на международный уровень её вывели Менделеев, Павлов, Мечников, Пирогов, наконец. Нам уже не нужны протекции и рекомендации учёных светил, более того: русский язык уже давно стал языком науки наряду с латынью, французским и немецким. И технологические возможности воплощения научных проектов в России очень скоро превзойдут германские. А кое в чём мы обогнали Германию, причём намного.
— Где же вы нас превосходите? — задиристо подскочил один из академических деятелей. Второй сидел тихо: похоже, он умнее коллеги, а значит с ним можно иметь дело.
— Например, в области авиации. На очереди наше лидерство в авиационном моторостроении.
— Вам просто повезло привлечь на свою сторону английского моториста! — не успокаивался деятель.
— Только не скажите таких слов в присутствии господина Пикстона.
— Почему же?
— Он очень не любит намёков на своё нерусское происхождение и уже трём… гм… неумным людям сломал лицо. В двух случаях я лично вызволял его из полицейского участка.
— Неужели он отказался от своей британской идентичности?
— Надо полагать что да, лишь замечу, что он не одинок в таком решении. В Англии его дважды подвели под судебное преследование, украли три изобретения мирового уровня, а в России он получил полную свободу творчества — от высказывания и обсуждения своих идей без опасности, что их тут же сопрут, до свободы воплощения его творений в металле. По одному его слову мы построили полигон размером триста на пятьсот километров на Севере и более скромных размеров на юге России.
— Да, Россия обладает большими пространствами.
— Пространства не главное. В конце концов, Китай, Бразилия, Австралия и Канада не намного меньше России, но научные школы там не разовьются никогда.
— Что же им помешает, позвольте спросить?
— Подчинённое или даже колониальное положение. В колониях не бывает высокой науки.
— Чего вы хотите, мистер Павич?
— Странный вы выбрали тон для переговоров, герр как-вас-там. Всем известна моя неприязнь к Англии, и при этом вы называете меня английским словом. Коли так, признаю наши переговоры сорванными и прошу удалиться из выделенного мне помещения.
Возмущённый и одновременно униженный функционер от науки встал и вышел за дверь. Его молчаливый напарник остался.
— Вы не согласны с мнением своего коллеги? — повернулся к нему Александр.
— Представьте себе, не согласен. Видите ли, мы представители противоположных крыльев научного сообщества. Герр Ленгер принадлежит к так называемому европоцентричному направлению, я же скорее евразиец.
— О! Это направление философской мысли уже сформировалось?
— Вам оно знакомо? Это прекрасно, поскольку я хотел уже пуститься в объяснения. Однако вернёмся к теме. Мы предварительно договорились с герром Лингером, что он сделает свою попытку поговорить с вами, и кстати я его предупредил о предстоящем фиаско. Поверьте, я не знаю на что он надеялся, хотя его эскапада может быть частью многоходовой интриги.
«В которой вы, милостивый государь, проводите сейчас второй ход. Однако торопиться не станем». — подумал Александр, но вслух не произнёс ни звука, а лишь кивал с самым любезным и заинтересованным видом. Собеседник продолжал:
