— Я примерно так и думаю. А в других случаях Агата прямо подвигает меня на нечто немыслимое. Скажу тебе по секрету, идея авиационного налёта на Гонконг — целиком и полностью её идея. Да, идея подверглась огромной доработке, например, в части ориентирования по пути туда и обратно или точной наводке на объект бомбардировки. Штаб генерала Брусилова добавил в первоначальный план бомбардировку железной дороги.
— Господи! Я и не знала!
— Прошу держать этот факт в тайне, поскольку Агата англичанка по рождению, и многие англичане могут затаить зло по отношению к ней или её девочкам.
— Хорошо, договорились. Какой пример ты можешь привести ещё?
— А вот этот факт ты можешь публиковать хоть сегодня. Как ты знаешь, первоначальная идея заключалась в полёте по семидесятой параллели, это около четырнадцати тысяч километров.
— Именно так. И Агата изменила план?
— Когда стали известны реальные возможности и экономичность новейших двигателей, возникла новая идея: лететь по пятьдесят пятой параллели, то есть широте Москвы.
— Сколько это в километрах?
— Примерно двадцать четыре тысячи. Дело в том, что мы никак не сможем идеально выдерживать направление, так что к номинальному расстоянию добавятся не менее тысячи километров.
— На десять тысяч больше!
— Но Агата пошла дальше. Коли мы жёстко не привязаны к маршруту, да и большая часть полёта пройдёт над дикими безлюдными местами Сибири и Канады, она предложила другой маршрут. — и Александр замолк, явно напрашиваясь на уговоры.
Дороти не преминула растормошить его:
— Ну не тяни, вредный человек! Какой же выбран маршрут?
— Маршрут будет таков: Москва — Токио — Гонолулу, это на Гавайских островах — Сан-Франциско, где сейчас поселились Берти и Присси — Вашингтон — остров Корву, что на Азорских островах…
— Это где вы отдыхали в пещере…
— Далее Лиссабон — Мадрид — Берлин — и снова Москва. Да, маршрут здорово удлинится и потребуется не одна, а, возможно, три дозаправки, но ведь оно того стоит?
— Конечно стоит!
Уходя к себе, Дороти всё бормотала под нос:
— Жизнь как произведение искусства… Почему бы не применить эту идею к себе?
Война в Европе продолжалась до сих пор.
Александр учил историю как все, то есть очень плохо, и у него отложилось, что боевые действия завершились… э-э-э… кажется… вроде бы в тысяча девятьсот восемнадцатом году.
На дворе был уже май тысяча девятьсот двадцатого, а вялая окопная мясорубка в Европе всё продолжалась. В газетных сообщениях и из радиоточек слышались смутно знакомые топонимы: Седан, Марна, Сомм, Ипр, труднопроизносимые названия итальянских перевалов, и всё это привычно, вяло, на третьих-четвёртых страницах газет. Оно и понятно: Россия не воевала на своей территории, разве что где-то геройствовал флот, авиационные полки, укомплектованные исключительно добровольцами и добровольческие же бронекавалерийские части. Да и то сказать: служить в офицерском звании и не пожелать принять участие в войне стало очень и очень неприлично. Таких офицеров быстренько задвигали в задние ряды, а там уже дело пахло либо переводом в отдалённую дыру, откуда нельзя выбраться даже теоретически, либо вообще увольнением. То же самое стало с гражданскими лицами, громко кричащими о своём патриотизме. Такие быстренько получали повестки военкоматов, и как минимум, попадали на полгода в жёсткие, мозолистые руки весьма неучтивых унтеров в запасных полках. Журналисты, пишущие о войне прошли через учебные лагеря поголовно. В тех нередких случаях, когда они пытались подкупить военное начальство или тупо сбежать, шутки прекращались и начинались уже разборки судебные. Несколько десятков взяткодателей и дезертиров пополнили ряды каторжан и теперь периодически рассылали покаянные письма по всем возможным инстанциям и редакциям, а кое-кто и важным персонам. Но были и менее суровые приговоры. Около сотни профессиональных сотрясателей воздуха обеих столиц отправились на общественные работы в виде подметания оживлённых улиц с последующим запретом заниматься общественной и издательской деятельностью.
