Перемена климата полностью

— Ты об этом ничего не знаешь, Сандра, — ответила миссис Гласс. — Ты никогда надолго не уезжала. Это как болезнь, вот почему говорят, что люди болеют сердцем. Бестолковые у тебя родители, Джулиан. В чем они тебя винят?

— Ну, тоска по дому для них не оправдание, — признался он. — Скажут, что это все глупости. Они сами были немногим старше меня, когда уехали в Южную Африку.

— Правда? — удивилась Сандра. — Я этого не знала.

— Некоторые люди просто не предназначены для путешествий, — подытожила миссис Гласс.

Ральф сказал Анне:

— Ты была права, разумеется. Насчет Джулиана. Прими мои извинения.

Анна широко раскрыла глаза, пораженная этим внезапным публичным самоуничижением.

— Пожалуй, мне следовало уделять больше внимания происходящему. Думаю, после Пасхи я съезжу к миссис Гласс, потолкую с ней наедине.

На неделе после Пасхи задули такие ветра, что их порывы грозили выдрать из земли молодые деревца вместе с корнями. Не было ни мгновения, днем или ночью, когда в мире воцарился бы покой.

У миссис Гласс не было телефона, поэтому Ральф не мог связаться с нею заранее и договориться о времени встречи.

— Мне поехать с тобой? — спросила Анна.

— Не стоит. Иначе покажется, что мы приехали качать права, давить на нее.

— Потом расскажешь, что она за женщина, — напутствовала Анна. — Какой у нее характер. Все-таки они ведут очень странную жизнь.

Машина выбралась на прибрежную дорогу близ Уэллса. Небо было словно пятнистым, облака быстро проносились над головой, когда Ральф объезжал окраины Холем-холла с угрюмыми кирпичными стенами, и облачный покров время от времени раздавался, открывая слепящую голубизну. Море поначалу лишь угадывалось, но сразу за поворотом Ральф разглядел впереди ломаную линию холмов, а за нею — бескрайнее серое пространство, сливающееся с небом.

Было десять, когда колеса запрыгали на каменистой дорожке, что вела к дому Глассов. Входная дверь распахнулась, прежде чем Ральф заглушил двигатель. Миссис Гласс встала в дверном проеме.

Первой мыслью Ральфа было: боже, какая она молодая, ей всего-то тридцать пять или тридцать шесть. Бледная, стройная, рыжеволосая, разве что цвет волос чуть темнее, чем у дочери, а сами волосы длинные и блестящие. Стоило выйти из машины, как ветер принялся теребить одежду, раздувать полы пиджака на манер плаща.

— Скверная погодка, а? — проговорила миссис Гласс с улыбкой. — Привет, отец Джулиана.

Дом был невысоким, приземистым и старым; так и слышалось, как его кости возмущенно потрескивают, сопротивляясь напору ветра. Ральф прислушивался, а хозяйка все медлила на пороге; этот дом, подумалось Ральфу, похож на корабль — все в движении, будто в разгар шторма.

— Заходите, — наконец пригласила миссис Гласс. — Вот сюда, налево. Огонь горит, чайник греется.

— Вы никак меня ждали? — попробовал пошутить Ральф.

Он устроился у очага на виндзорском стуле и стал ждать, пока хозяйка приготовит чай. Ветер поутих; впечатление было такое, словно из комнаты вывели крикливого ребенка. В наступившей тишине Ральф расслышал тиканье часов на каминной полке.

Хозяйка вернулась. Протянула ему кружку.

— Сахар я не клала. Хотите? Впрочем, нет. Вы не похожи на того, кому нужен сахар.

— Вот как? И что это означает?

Миссис Гласс откинула волосы со лба.

— Сахар служит для утешения.

— По-вашему, меня ни к чему утешать?

Она не ответила. Молча пододвинула к очагу другой стул. Ральф было приподнялся, но она его остановила:

— Сидите-сидите. Мне и здесь удобно.

— Часы на полке… — Ральф покачал головой. — В нашем доме были такие же, давным-давно, в моем детстве. Часы моего отца. Он так ими гордился. Не позволял никому прикасаться.

— Вы ведь не скажете, что эти часы остановились в день, когда он умер? — сухо осведомилась миссис Гласс.

— Нет, что вы. Мама их выкинула, когда отца не стало.

— Сурово.

— Она всегда терпеть не могла их бой.

— А мужу она об этом говорила? Ну, когда тот был жив?

— Вряд ли. Она всегда была готова пожертвовать собой. Во всяком случае, в его присутствии.

У этой женщины, думал Ральф, чудесные, замечательные руки, мозолистые руки человека, привыкшего возиться по хозяйству, и при этом белые, с длинными пальцами. Ее пальцам отлично подошли бы кольца, много колец, не только то единственное, что их украшало, простое золотое обручальное колечко, явно старое, наверняка передававшееся в семье по наследству. В уголках глаз заметны морщинки, должно быть, следствие многолетней привычки щуриться на ветру. Все это Ральф различал в ярком солнечном свете, проникавшем в помещение сквозь окно и придававшем кремовым стенам желтоватый оттенок сливочного масла.

— У нас возникла проблема с Джулианом. Э… не то чтобы серьезная проблема, но…

— Проблема, которая не проблема? — Миссис Гласс хмыкнула. — Понимаю.

— Мы с Анной подумали… Анна — это моя жена… Подумали, что он, возможно, откровенничал с вами. С нами он отмалчивается…

— Сами как думаете, почему?

— Полагаю, конкретной причины нет. Просто у него такой характер.

— Что ж, — миссис Гласс посмотрела Ральфу в глаза, — если дело в характере, значит, переживать смысла нет.