— Виктор Алварес-Херерос, — проговорил достопочтенный господин, в лице которого сочетались две расы, два народа — индейцы и испанцы, его большие, с поволокой миндалевидные глаза смотрели чуть насмешливо-высокомерно.
— Мигель Кастилло-Ривера, — ответил синьор, очень красивый, стройный, отличающийся белой кожей и типичный европейским лицом, он явно являлся потомком тех первых конкистадоров, что прибыли на земли Мексики несколько веков назад.
— Леонидос Эспиноза, — молвил пятый из них, он был ниже, чем другие, не столь красивый, смуглый, с чёрными глазами, чьи уголки опускались вниз, но его приятная белозубая улыбка освещала эти невзрачные на первый взгляд черты каким-то невидимыми лучами, и Елизавета Андреевна сразу поняла, что он человек с добрым сердцем.
— Себастьян дон Мора.
— Оскар Олвера-Франко.
— Альберт де Ариас.
— Иван Сантана-Бланко.
— Иммануил Велез, — последний взял руку Елизаветы Андреевны и она, приподняв на него взор, залилась румянцем, тело её охватила дрожь, а к горлу подступил тугой комок того самого первого страха в день приезда во Флоренцию.
Иммануил слегка коснулся губами её руки, а она, словно под властью каких-то таинственных чар, не могла ни вымолвить что-либо, будто язык онемел, ни шелохнуться, ни отвести взгляда от этого прежде незнакомого лица — поистине, это было самое красиво лицо, что видела она когда-либо: глаза не большие и не маленькие, чёрные, сияющие под дугой чёрных бровей, нос с чуть заметной горбинкой, губы не полные и не узкие, средний рост, хорошо сложенный — таким предстал Иммануил Велез, во всём нём: в каждой чёрточке лица, в каждом движении заключалась-таилась гармония — этот чёткий след настоящей, подлинной красоты, которой с незапамятных времён поклонялись люди и которую запечатлели в своих трудах скульпторы и художники. Да, Иммануил был красив, слишком красив и впервые в жизни в душе Елизаветы Андреевны зародились свежие ростки некоего потаённого чувства — чувства, что ранее она никогда не испытывала, но тем сильнее, стремительнее оно стало разрастаться внутри неё.
Она не могла заснуть всю ночь. То и дело переворачиваясь с боку на бок, впадая то в дремоту, но вновь пробуждаясь, она глядела в чернеющую пустоту, окутавшую всё видимое пространство своей тонкой пеленой. В голове проносились непонятные мысли, вспоминался отрывками прожитый день и когда наступала пора припомнить лица мексиканских синьоров, её как по мановению охватывала тревога, а стоило лишь внутренним взором узреть прекрасное лицо Иммануила, как душу наполняла всетёплая, приятная, сладостная пелена, уносящая с собой в далёкие, невидимые грёзы, но когда приятное видение растворялась в дымке тумана, сердце сжимало та самая привычная уже тревога.
"Господи, да что же опять со мной? Неужто это наваждение какое?" — мысленно думала Елизавета Андреевна, стараясь подавить дрожь во всём теле.
Рядом с ней мирно спал Михаил Григорьевич, но, раз взглянув на него, она вдруг почувствовала к нему тайную, непонятную ненависть — и это-то к тому человеку, который любил её и от которого она не видела ничего, кроме добра. Тогда Елизавета Андреевна, поистине испугавшись собственных мыслей, поднялась с постели и подошла к углу, где в золотистом окладе стоял Образ. Холодной рукой она зажгла лампадку, трижды осенила себя крестным знаменем и зашептала в тишине:
— Господи. Иисусе Христе, Сыне Божий. Спаси и сохрани от наваждений и дум бесовских, и дай покой душе моей, отведи от меня уныние и скуку.
Свеча ровным пламенем горела в ночи, освещая бликами кроткий и в то же время строгий Образ.
XIX ГЛАВА
Следующий день наступил также как и предыдущий, и все прежние дни, только что-то неуловимое изменилось, нечто такое, о чём страшно думать, но приятно мечтать. Дневные лучи жаркого солнца осветили белую опочивальню золотистым светом, вспыхнули раз на тёмно-русых волосах Вишевской, прямо сидящей у зеркала за туалетным столиком, шлафрок из дорогой струящейся ткани, по краям инструктированный французским кружевом, плотно облегал её стройный стан. Вокруг ходил взад-вперёд Михаил Григорьевич: в накрахмаленном сюртуке, весь надушенный, несколько взволнованный, как то бывает у него перед важным собранием, он каждую минуту поглядывал на часы, ожидая приезда экипажа.
— Сегодня, — сказал он жене, — будет ужин на первом этаже дворца, который зададут наши мексиканские знакомые. Ныне они разместились здесь, над нами — на третьем этаже, и как соседей, искренне просили принять приглашение на столь желанное торжество.
Елизавета Андреевна вытянулась, рука, что расчёсывала волосы, зависла в воздухе, былая тревога кольнула в груди — в самое сердце и она, силившись из последних сил оставаться наивно-равнодушной, напустила на себя наигранный грустный взор и сказала:
— Позвольте мне остаться сегодня здесь, у меня нет ни желания, ни сил присутствовать на каком-либо ужине.
— Почему вы так решили? Рзаве сие благородные судари обидели вас чем-либо или сделали что дурное?
