Событие произошло накануне свадьбы Джулии, когда Пенелопа томилась минутами ожидания. Она-то просто сидела, смотрела на свадебный наряд сестры, то на эскизы своего, да и в своей уютной спальне ей не сиделось сегодня: Джулия заглядывала каждый час, полчаса, пятнадцать минут, чтобы сообщить какие мысли ей пришли в голову по поводу свадеб. Девушка покинула покои, чтобы немного прогуляться и успокоить “головокружение” ее мыслей. Заглянула в людскую, прачечную, в стайню, в каморку под лестницей, на чердак (чем немало испугала слуг); но не было в ее действиях злого умысла, просто Пенни казалось, что она никогда толком не обращала внимания на эти части особняка и в будущем связная нить с этим домом порвется, и так важно в этот час увидеть все “ранее не виденное”. Последним местом экскурсии барышня избрала комнату брата, не тронутую обитель, в коей покоились все воспоминания. Здесь время остановилось и даже колышущиеся деревья за окном, капли дождя, монотонно постукивающие по стеклу, хмурое небо – казались бутафорией. В комнате стоял спертый воздух, как бывает в помещениях, куда кроме горничной, никто не заходит. Пенелопа присела на краешек кровати, чтобы не тревожить воображаемого жильца – невидимый дух ее брата – вон он лежит и отдыхает, а она сидит и смотрит… на бледное безжизненное лицо, посиневшие губы, застывшие черты, окоченевшие конечности. Слезы сами брызнули с глаз, все как и тогда, только время притупило острую боль: ее любовь к брату была необъятной, хотя тогда эгоистичная девичья натура не признавала этого, и никому другому Пенелопа не подарила это чувство, оно ушло в глубины ее души, даже Генри она любила, но не так.
– Прощай, братик, еще немного и твои воробушки, твои сестренки, покинут этот дом и разлетятся по разным гнездышкам, а ты останешься навсегда здесь. Как жаль, что ты не побываешь на свадьбе у Джулии, хотя возможно увидишь нас сверху, но я не смогу обнять тебя напоследок… Столько лет я провела в этом заточении и сколько мне пришлось пережить потом, и так хотелось порой поделиться с тобой, как в детстве, помнишь, но ты ушел.
Пенелопа ходила из угла в угол, про себя “беседовала” с Фредом и, подходя к каждой вещи, находила молчаливый ответ. Она открыла его секретер, достала оттуда пожелтевший листок с его инициалами, заказанный специально для деловой или личной переписки, представила, как красовалось бы здесь целое письмо, возможно к даме с нежностью и словами любви, или какое-нибудь деловое и суровое к управляющему, или нотариусу.
Потом достала золотую печатку, которую он буквально накануне получил, но так и не одел. Сколько разных вещей могут рассказать о человеке, и как они бессмысленны, когда человека уже нет. “Жизнь дороже всех наград и сокровищ, но почему-то некоторые отдают ее во имя этих демонов тщеты и алчности”, – сказала бы любая книга в библиотеке отца, и сколько бы поколений это не прочло, нашлись бы те, кто растратил бы этот дар попусту.
Комната, пропитанная духом застывшего прошлого, поглощала любое время из теперешнего, и человек, оказавшись здесь, забывал о тиканье часов, как о напоминании, что время “живых” продолжает ход. Пенелопа излила душу, как ей казалось, сказала все, что хотела сказать все эти семь лет. Но в порыве смятения, рукой зацепила плательный шкаф, который подозрительно качнулся и грозился обрушиться с грохотом на пол. Барышня не хотела, чтоб ее обнаружили, она попыталась удержать его и вернуть равновесие. Мать сурово относилась к нарушителям тишины, она свято чтила эту комнату, а всякий вандализм считала неуважением к усопшему.
– Кажется, пронесло, – выдохнула Пенни, подпирая треснувшую ножку какой-то досточкой. Уладив маленькую неприятность, девушка еще раз проверила надежность опоры и вдруг заметила тетрадь, перевязанную испачканной ленточкой, видимо, она выпала, когда шкаф пошатнулся. Кажется, это была личная записная книжка Фредерика или дневник, раз ее спрятали от глаз посторонних. Совесть подсказывала девушке положить тетрадь обратно в укромный уголок, но любопытство нашептывало не торопиться и взглянуть хоть глазком на содержимое.
– Фред, надеюсь, ты на меня не разгневаешься, – прошептала девица про себя, как бы прося прощение у покойника за свое небольшое злодеяние.
