— Вот ты где, — Джулия бесцеремонно ворвалась в комнату, а с ней ее горничная неся дюжину платьев, лент и перьев. Сестра успела лишь спрятать дневник под подушку и прикинуться утомленной. Она не желала сейчас двухчасового пребывания с Джулией ибо последняя фраза, на которую взглянула мельком, показалась ей настолько ошеломляющей, что во что бы то ни стало нужно было вернуться к рукописям.
— Я не заберу у тебя много времени, — запротестовала младшая сестра, — вот только мне нужно с тобой посоветоваться какие наряды упаковать, а какие оставить тебе и нашим соседушкам, — последняя фраза ее позабавила, ну, конечно же, Саманта и Эллин непременно возьмут ее платья, поскольку те настолько красивы и модны, что даже София не позволит себе такой роскоши, некоторые самые блеклые уже достались Джесси и двум кухаркам, парочку отойдут Пенелопе на память, матушке она пожаловала свою шаль, а старшим ученицам благотворительной школы при пасторате — целую корзинку красивых безделушек, шляпок, платочков и вязаных вещей. Джулия уже ощущала себя важной дамой, а все важные дамы непременно занимаются благотворительностью, и не скажу, что тем девушкам эти вещи были бы столь необходимы, но, не имея ничего толком своего, они, конечно же, будут рады такому подарку. Пенелопа нервно смыкала свои манжеты, пересаживалась с места на место, со всем соглашалась, все одобряла, лишь бы сестра поскорее оставила ее одну, а одиночество избавит ее от мук любопытства. Старая тетрадь завладела ее мыслями и желаниями, так и хотелось мимоходом взглянуть туда, но потом придется отвечать на бесчисленные вопросы Джулии, а это еще невыносимей, а ведь голова просто кипит от нетерпения. «Если уж человек чего-то хочет, то рано или поздно будет этим владеть», — так было написано в одном из деловых журналов или газет, которые читал отец, вот и Пенелопа (с врожденной непоседливостью, но приобретенной степенностью) осталась одна, когда сестра, излив свои тщеславные планы и упиваясь важностью предстоящих событий, вспомнила, что совсем забыла, как обещала выйти на прогулку перед ужином, а потому матушка ее уже ожидает в вестибюле. Парад платьев был закончен, горничная, будто фея из шелковой страны «Трех чудес», с грудой красивый вещей понеслась вслед за своей хозяйкой.
«… Постепенно моя дружба с Итоном перестала быть просто дружбой», — эта самая фраза прочно укоренилась в мозгу, не вылетая, пока взгляд не коснулся этих строк вновь.
«… Понимание наших сходств и противоречий давало нам пищу для разговоров, мы могли просто посмотреть на одну и ту же вещь, и наши мысли совпадали. Итон не любил „мертвые языки“, не раз называя их убийцами времени, я же придерживался мнения, что они являют собой Abstractum pro concreto[26], либо же Iners negotium[27],но мы не хотели подводить родителей, поэтому все равно проводили вечернее время, просиживая над учебниками, но тем не менее бунтуя в себе о бесполезности такого занятия.
Еще его тянуло к морским пучинам; не то, чтобы он стремился получить знания военно-морской науки какого-нибудь адмирала, но скажем — морского геолога. Я же в свою очередь любил посещать галереи, хотя спросите меня о том, чья рука изобразила картину, я не смогу отличить кисть мастера и ваяния прилежной школьницы. Итона это забавляло, он говорил, что мне нельзя становится оценщиком, ибо умельцы обязательно проведут меня, как наивную старушку в базарный день. И тогда я понял, как важна для меня его поддержка и одобрение, без наших разговоров, я иссякал, как личность. Наш выбор сходился во многом, мы старались не разлучаться, а если нужно было, частенько вели переписку и довольно емкую, я рассказывал все: самые мои интересные письма были о семье, у Итона не было сестер и потому я подробно описывал Пен и Джу, какие они у меня; мы частенько обсуждали милых крошек, размышляли, какое будущее ожидает каждую. Итон видел Пенни великим реформатором, а Джулию знатной лондонской леди в фешенебельном доме, а я лишь желал им счастья, неважно кем станут две мои сестры, лишь бы не были их души изранены, а чувства подавлены».
От этих слов Пенелопа заплакала, как желал им счастья Фредерик, но сам так и остался несчастен. Дальше его отношения с Итоном уже не были столь платоническими, содомизм считался грехом и позором, но брат тяготел к мужчинам, вернее к одному — Итону Престу. И вот они (после поступления в Кембриджский университет, куда поступили по воли родителей) сидели у окна и разговаривали, в аудитории не было никого, за окном погожий летний день, облака, проплывающие по небу, не могли препятствовать игре солнечный лучей на лицах молодых людей. За завтраком они выпили вина, их настроение улучшилось, и вдруг Фредерик…
