Евдокия подошла к заведующему, сняла с головы платок и стала внимательно глядеть на костяшки, затаив дыхание. Нужно было запоминать всё сразу, чтобы потом не переспрашивать и не дай бог не выставить себя какой-нибудь бестолковщиной.
Прохор Лукич потеребил кончик носа.
— Значит так, с чего начать? Вот видишь, здесь четыре костяшки всего? На этой спице, — он показал на счёты.
— Вижу, — чуть слышно сказала Евдокия.
— Так вот, плясать от них будем, только на них самих внимания не обращай. На них сейчас не считают, это раньше, когда полушки были, да фунты вешали… Понятно? Так что их не трогай вовсе. Нижний ряд тоже редко нужен. Мы в основном деньги считаем, а в рубле сто копеек, а там, на нижнем ряду, уже тысячные кладутся. Это только когда вес считаешь в граммах. Ну а дальше вот что…
И Прохор Лукич стал объяснять Евдокии, где и как надо класть единицы, десятки, сотни да тысячи, как их складывать, как перебрасывать костяшки с нижней спицы на верхнюю, если их не хватает, сколько при этом оставлять костяшек на нижней. Он показал, как считать, если речь идет о рублях и копейках, как можно на этих же счётах посчитать общий вес чего-нибудь в килограммах да граммах, в центнерах и тоннах. Он ловко кидал костяшки вправо, влево, щелкал ими как заправский фокусник.
Евдокия слушала и боялась проронить хоть слово. Она шевелила губами вслед за заведующим, беспрестанно кивала головой и мяла в руках платок.
Прохор Лукич, наконец, перестал щелкать костяшками и снова поверх очков посмотрел на уборщицу:
— Ну как, поняла?
Та вздохнула:
— Ой, господи… Кажись, поняла, — она растерянно посмотрела на заведующего. — А ежели ещё спрошу, вы покажете? Ежели чего забуду?
— Да мне особо-то некогда учебой с тобой заниматься. Тем более, не пойму, зачем тебе это. Так, от скуки, что ли? — Прохор Лукич пододвинул счёты на место.
В дверь постучали. Это была Клавдия. Она ввалилась в магазин и стала отряхиваться от снега, шумно при этом отфыркиваясь.
— Ну, метет! Как дунет иной раз, так чуть с ног не валит! Вот же Новый год нынче, ёлки зеленые…
Она хлопала себя по воротнику, по голове, и с неё на пол летели хлопья снега.
— Ну ты чего?! — сердито крикнула ей Евдокия. — Я же только всё вымыла, на улице не могла стряхнуть с себя?
— Ой, Дуська, погоди, — отмахнулась от неё Клавдия. — Дай хоть дух переведу. Да не сердись, ежели натает, так я сама за собой подотру.
— Ну смотри, коли так, я уж перемывать не буду.
Снова накинув платок на голову и запахнув полушубок, Евдокия, попрощалась со всеми и вышла в темноту.
Она шла домой, закрывая лицо от колючего, больно бьющего по глазам снега, а перед ней мелькали пальцы Прохора Лукича. Пальцы ловко кидали костяшки по спицам счёт, а его голос при этом говорил: «Ежели, допустим, есть у нас рубль пятнадцать, стало быть, рубль кладем сюда, — он кинул одну костяшку влево, — а пятнадцать надо поделить на один десяток и пять. Десяток кладем сюда, — он кинул влево другую костяшку, пониже первой, — а пять здесь, — и он подвинул влево пять костяшек на спице ещё пониже. — Поняла? — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Допустим, надо сюда тридцать семь копеек ещё накинуть. Стало быть, это получается три десятка и семь. Три десятка кидаем к одному, — он щелчком кинул три костяшки к одной, — а сюда семь. Но у нас тут уже пять лежит, стало быть, ещё пять сюда добавляем, получается целый десяток, значит, копейки убираем вовсе, — он сдвинул десять костяшек, где лежали копейки, вправо, — а к десяткам ещё один накидываем. — И снова одна костяшка на спице повыше летит влево. — Но мы ведь семь копеек прибавляли, а не пять, стало быть, две копейки ещё сверху осталось, их и кладем к копейкам. — И две костяшки от десяти, сдвинутых вправо, летят обратно в левую сторону. — И что имеем? А имеем в итоге рубль пятьдесят две. Понятно? Ничего сложного…»
«Ох, господи, господи… — шептала Евдокия, пробираясь среди снежных заносов к дому. — Ничего сложного ему нету. Мозги тут свихнешь. Ох, тошнёхоньки мне… Но другие-то ведь считают как-то, так чего же я — дура совсем? Неужто мозгов не хватит? Ладно, уж как-нибудь с Божьей помощью, поди, одолею».
И отныне каждый день, вымыв в магазине пол, Евдокия вставала у прилавка, доставала из мусорного ведра те самые бумажки с записанными на них химическим карандашом цифрами и складывала эти цифры, отнимала, снова складывала и снова отнимала, молча шевеля губами и хмуря брови. Костяшки при этом старалась двигать тихонько, чтоб те не гремели и не отвлекали Прохора Лукича.
«Восемнадцать рублей, это десяток и ещё восемь, — шептала она про себя и пододвигала костяшки, — ещё потом двадцать семь шестьдесят, так… Ага… — Она брала другую бумажку, заглядывала в неё. — Потом ещё три сорок восемь… — Следующая бумажка. — Уберем отсюдова восемнадцать рублей да двадцать пять копеек…»
