Аккурат на третий год после октябрьского переворота, когда Евдокии исполнилось девять лет, к ним в деревню в начале лета приехал на телеге с местным мельником не старый ещё мужчина в круглых очках и потрепанной форменной фуражке. Мужчина прошелся по дворам и сказал, что будет учить ребятишек писать да считать. Остановился он у того самого мельника, который выделил ему для этих целей половину пустовавшего в это время года амбара. В амбаре поставили лавки, стол, и этого хватило, чтоб он превратился в учебный класс, благо на улице было тепло. Детей мельника учитель должен был за это обучать бесплатно, а остальные, кто был не против приобщить своих ребятишек к грамоте, должны были чего-то платить ему. Евдокия, которую отец тоже послал учиться, конечно же, не вникала в эти подробности.
Однако учебы ей хватило лишь на два дня. То ли виноваты были новые знания — поди-ка упомни сразу все эти буквы да цифры, то ли было в этом амбаре шумно да душно, но только на второй день у неё так разболелась голова, что, вернувшись от мельника домой, Евдокия легла на кровать, да и пролежала так до ночи.
На вопросы отца, «чего там с Дуськой стряслось», мать объяснила, что вот, дескать, с учебы этой вернулась и лежит, говорит, голова шибко болит. После чего тот сделал вывод: «На что нужна эта грамота, ежели от неё только здоровью вред? Нечего там больше делать! Да и деньги целее будут».
На этом всё образование Евдокии и закончилось. Ни отец, ни мать её сами грамоты не знали, однако это не мешало им вести вполне крепкое хозяйство и жить довольно-таки даже богато по местным меркам. Ну, а уж коли сами, считай, жизнь так прожили, так и дети проживут.
«Кто бы знал тогда, что жизнь-то вон она как повернется, — думала Евдокия, домывая пол и вспоминая отца. Его увезли на санях с таежной заимки в райцентр в декабре тридцать седьмого, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. — Эх, тятя, тятя, вот оно как всё вышло-то». Конечно, с годами она худо-бедно выучилась и писать, и считать — всё-таки подсказали разные люди чего да как. С письмом дело обстояло хуже, а с цифрами получше. По крайней мере и десятки, и сотни могла складывать и отнимать хоть и медленно, но без ошибок. Только вот на счетах, чтобы так быстро да ловко, — раз! раз! — как это делают продавщицы в их магазине, так она не умела.
Крепко выжав тряпку и расправив её, Евдокия прислонила швабру к стене и подошла к прилавку, на котором возле весов стояли счёты: потертая деревянная рама со вставленными в неё стальными спицами, на которые нанизаны деревянные же костяшки. Она провела по счётам рукой. Быстро бросила одну костяшку пальцем в сторону, та звонко стукнула о раму. Евдокия кинула к ней ещё пару таких же костяшек и, вздохнув, вернула их на место.
— Дуся, ты всё? Управилась? — из двери, ведущей в подсобку, выглянул Прохор Лукич.
— Да, Прохор Лукич, — Евдокия отдернула руку от счёт и глянула на него. — Сейчас Клавдия придет, и домой пойду.
— Можешь идти, я её один дождусь, — кивнул заведующий магазином.
Он был ещё не очень стар и подпадал под призывной возраст, но на фронт его не взяли по состоянию здоровья. Прохор Лукич, будучи совсем ещё молодым парнем, воевал с немцами в Первую Мировую, был там травлен газом, поэтому легкие были у него не вполне здоровы. А если говорить честно, то совсем не здоровы — мужик начинал задыхаться, пройдя быстрым шагом каких-то метров пятьдесят, поэтому он старался всегда ходить размеренно, не торопясь. Сидячая работа заведующего магазином, которую он освоил незадолго до начала войны, была ему в самый раз, и в этом плане его жизнь не особо изменилась в последние годы.
— Хорошо, — кивнула в ответ Евдокия.
Пройдя в подсобку, она сняла серый халат, накинула овчинный тулуп, вязаный платок и, вернувшись в зал, взяла ведро с грязной водой, чтобы выплеснуть на улице. Но потом вдруг поставила его обратно и нерешительно посмотрела на заведующего магазином:
— Прохор Лукич…
— Чего тебе? — тот оторвал взгляд от скудного прилавка промтоварного отдела и мельком глянул на неё поверх очков.
— Прохор Лукич, а покажите мне как на счётах считать.
Заведующий удивленно повернулся к ней:
— Чего-чего? Зачем это тебе?
— Ну… мне интересно, — смутилась Евдокия.
Действительно, зачем это ей? Она и сама не знала, как объяснить внезапно появившееся желание. Хотя, нет… Всё же объяснить можно было, вот только она не осмелилась бы сказать об этом сейчас никому. Но внутри уже что-то тихонько подзуживало её: «А чего ты, хуже других, что ли? Они умеют, а ты что — дура совсем? Цифры ведь знаешь, считать их как‑никак умеешь, так, может, и на счетах выучишься. А там можно попробовать и в продавщицы попроситься. К тому же Зинка Вахрушева с продотдела как-то говорила, что хочет в райцентр переезжать со своими, вот и место будет».
— Покажите, пожалуйста, Прохор Лукич, — Евдокия смущенно улыбнулась. — Я быстро пойму, вы только разок покажите мне и всё.
Тот пожал плечами:
— Ну что ж, раз интересно, давай покажу, — он пододвинул к себе ближние счёты. — Смотри…
