«Метёт и метёт… Однако уж дён пять метёт не переставая», — Евдокия Филонова сидела на некрашеном деревянном табурете посреди маленького торгового зала деревенского магазинчика и слушала, как за темным окном завывает ранняя зимняя чернота. Чуть затихнув, пурга словно спохватывалась и снова начинала швырять пригоршни жесткого снега в стекло, будто бы говоря: «Эй, вы, там, не расслабляйтесь! Я по-прежнему здесь».
Рядом с табуретом стояло ведро с грязной водой, на котором лежала ручкой длинная швабра с рваной, видавшей виды тряпкой. «Вроде зима на дворе, до Нового года рукой подать, откуда же столько грязи берется?» — думала Евдокия, тихо покачиваясь взад-вперед.
Она работала в магазине уборщицей третий год, устроившись сюда аккурат перед тем, как забрали на фронт её Андрея. С того жаркого августовского дня прошло два года и четыре месяца. А через два года и три месяца с того проклятого августовского дня, то есть месяц назад, она получила в казенном конверте серую бумажку — извещение, в котором размашистым деловым почерком было написано, что её муж Филонов Андрей Алексеевич «пропал без вести в январе 1943 года».
Она тогда что-то делала во дворе. Было уже холодно, недели как три лежал снег. Их деревенская письмоноска, ещё молодая, но уже крупная, страдавшая одышкой баба Ленка Зубкова, подошла к их калитке и окликнула её. Ленка поправила на плече сумку и протянула Евдокии конверт, при этом как-то виновато и в то же время настороженно глянув на неё. От Андрея писем уже не было почти год, но мало ли что бывает, война как-никак.
— Чего там? — спросила Ленка, когда Евдокия, сняв варежки, торопливо вскрыла конверт и пробежала содержимое глазами.
— Так, это… — растерянно подняла глаза та. — Пишут, без вести пропал.
«Это как же? — подумала тогда она. — В январе пропал, а пишут сейчас, в ноябре только. Это что же, стало быть, искали всё это время да не нашли?» Евдокия села на крылечко, не зная, что думать и как реагировать. Она облизнула пересохшие от волнения губы и растерянно глянула на почтальоншу.
— Может, ещё обойдется. Может, ошибка какая. Всяко бывает… — Ленка Зубкова сочувственно глянула на Евдокию и снова поправила на плече сумку. Было непонятно то ли она спрашивает, то ли утверждает. — Ну ладно, я тогда пойду…
Почтальонша нерешительно переступила с ноги на ногу и, кивнув, медленно пошла дальше вдоль по улице.
Евдокия снова посмотрела на извещение. Ведь «пропал без вести» не значит, что убили. Вот и тут в бумажке этой, зачеркнуты же чернилами страшные слова «…верный присяге, проявив геройство и мужество, был… Похоронен…». Значит, не похоронен он, значит, не убитый.
На крыльцо, суетливо шаркая ногами, вышла свекровь. Было видно, что она наскоро накинула на себя дедову фуфайку да старую шаль, наверное, увидела в окно, что почтальонша что-то принесла.
— Чего там? Письмоноска была, что ли? От Андрея чего?
Она нагнулась и взяла из рук Евдокии бумагу. Минуты три, прищурившись, разбирала написанное, потом как-то неловко и тяжело осела на крыльцо и тихонько завыла. При этом она стала раскачиваться вперед-назад, почти так же, как сейчас качалась сама Евдокия, сидя посреди пустого магазина. Невестка испуганно посмотрела на неё.
— Мама, ты чего?
— Ву-у-у… — продолжала раскачиваться свекровь, уставившись неподвижными глазами прямо перед собой.
— Мама, ты чего?! — уже выкрикнула Евдокия и вскочила с крыльца. — Чего ты?! Ведь «без вести пропал» пишут, ведь не убитый, чего ты?!
Стащив с головы платок, свекровь схватила пятерней седые волосы и стала терзать их из стороны в сторону.
— Сыно-о-чек, Андрюшенька мо-ой, — стиснув зубы, заскулила она.
Из избы один за другим выскочили неодетые трое ребятишек — два сына, старший и младший, и средняя дочка. Увидев растерянную мать и ревущую бабку, они остановились и замерли.
— Мама ста́ра, ты чего? — старший, десятилетний Вовка подошел к бабушке и ткнул её рукой в плечо.
Дети смотрели то на Евдокию, то на бабку, не понимая, что стряслось и как надо себя вести.
— Идите в избу, а то застудитесь, — махнула на них рукой мать и вдруг почувствовала, как ноги у неё враз сделались ватными.
И тут она поняла, что это всё, что никаких «пропал без вести» быть не может, и что мужа ей больше никогда не увидеть. Был бы жив, так с января-то уж нашелся бы.
Евдокия тряхнула головой, прогоняя прочь ещё совсем свежие воспоминания. Боль только-только начала укладываться куда-то на задворки души, и она как могла гнала от себя давящую тяжким грузом тоску. Конечно, нет-нет, да выскакивала где-то мысль: «А вдруг? А вдруг ещё объявится Андрей?» Может, лежит где в госпитале, или в плен попал, ведь разное может быть. Но через минуту уже понимала, что особо надеяться на эти «вдруг» не стоит. Почему-то не верилось ей в такое чудо…
