В обед и вечерами Евдокия мыла полы, и дома её в эти дни вообще почти не видели. Все заботы по дому легли на плечи стариков, но куда было деваться? Да и ребятишки, хоть и малые, но всё же понимали, старались не доставлять лишних хлопот ни матери, ни дедам. А сама она и не знала уже — то ли радоваться, что её мечта стать продавщицей совсем близка, то ли бояться, что же там дальше будет? Ведь и потом дети будут больше со стариками, чем с ней. Они и так давно уже зовут их не дед да баба, а мама старая да папа старый.
Вечерами сильно болела голова, но она понимала, что это с непривычки, что это от новой работы, когда приходится много думать, и без конца считаешь, считаешь, да не дай бог ошибешься. Ложась спать, она вздыхала и молила Бога, чтоб помог пережить это время. «А вдруг да Андрей ещё где живой окажется? — нет-нет да и мелькала мысль. — Вот бы счастье было тогда».
Через две недели после разговора с Прохором Лукичом, тот в конце рабочего дня вышел в торговый зал.
— Ну что, готовы экзаменоваться? — глянул он на стоявших за прилавком друг возле друга Евдокию и Зинаиду.
Зинаида усмехнулась:
— А мы, Лукич, как пионеры, всегда готовы.
Она и вправду была уверена в своей стажерке на все сто, если только та где-нибудь сама не сглупит от волнения.
Евдокия не сглупила. Хоть и волновалась, конечно, хоть и страх был, но не смог подловить её заведующий ни разу. В стороне от прилавка, где стояла Евдокия, словно зрители выстроились в ряд Зинаида, и Марья с кассиршей, не ушедшие, как обычно, сразу после работы домой.
Прохор Лукич гонял экзаменуемую, как говорится, вдоль и поперек. И то ему взвесь, и это посчитай, и другое отмерь, да сколько выйдет товара на столько-то рублей, и отложи сперва три кило, убери потом половину, да добавь другого…
Наконец он замолчал, поправил на носу очки и повернулся к «зрителям»:
— Ну, что скажете? Кузьмовна, ты с деньгами у нас больше всех общаешься. Не подведет? — обратился он к кассирше.
— Да ну, Лукич, сам не видишь, что ли? Чтоб девка без опыта да образования так считала, я ни разу не видела. И опытный бы кто сто раз ошибся как ты её тут гонял, — махнула та рукой.
— Ладно… Конечно, тут всё ясно, это уж я так, — завмаг улыбнулся и снова глянул на Евдокию. — Ну иди, продавщица, пиши заявление о переводе на новую работу.
Губы у Евдокии мелко задрожали. Опустив голову, она молча села на табуретку, закрыла лицо руками, и плечи её затряслись.
— Дуська, да ты чего? — подскочила к ней Зинаида. — Радоваться надо, а она ревёт.
Подняв подругу, она прижала её к себе и повела в подсобку.
Поздно вечером, когда в избе все улеглись, Евдокия закрыла глаза и устало вздохнула: «Ну что, Андрей, вот твоя жена и продавщицей стала. Без единого класса образования. Можешь гордиться мной. Сейчас-то уж я наших детей подыму, ты не сомневайся… Ты там не волнуйся за нас, сейчас-то мы проживём…»
Поздней весной, отслужив положенные два года, вернулся из армии в родную деревню Борис Лузганов. Получилось так, что служить он уходил в армию советскую, а возвращался уже из армии российской. Не стало к этому времени такой страны, как Союз Советских Социалистических Республик. Да и вообще — много чего за эти два года изменилось на «гражданке».
Шоферские права категории «С» Борис получил ещё до армии, отучившись в районном ДОСААФ, поэтому все два года служил в автороте: крутил баранку на «шишиге», как называли они ГАЗ-66. С самого детства его тянуло к большим машинам, нравилось управлять ими, любил он скорость и ощущение власти над многотонной техникой.
Отец Бориса тоже был шофером, и сынишка частенько на каникулах мотался с ним в недальние рейсы, постоянно крутился рядом, когда тот ремонтировал свой старенький «сто тридцатый» ЗИЛ-самосвал, принюхиваясь к нравившемуся ему запаху автола. Так было до седьмого класса, пока отец одной студеной январской ночью не замерз насмерть в машине, попав в метель и завязнув в сугробах на какой-то дороге вдалеке от дома.
Побездельничав после демобилизации пару недель, Борис стал прикидывать, куда устраиваться на работу. В армии он добавил в свои права ещё «легковую» категорию, поэтому сейчас мог и на грузовике рулить, и на легковушке ездить. Впрочем, его мать ни того, ни другого для сына не хотела.
— Будешь всю жизнь в мазуте ходить да бензином вонять… — ворчала она на слова сына о шоферской работе, когда тот красный, разомлевший после бани, сидел на лавке возле дома. — Кому это надо? Ни одна девка на тебя не посмотрит.
— Ты-то на отца посмотрела, — лениво перечил сын. — Шофера́ всегда в почете были.
— Так, то раньше, а сейчас-то, сынок, времена совсем другие пошли. Иди в институт какой-нибудь поступай пока не поздно, после армии там, говорят, вне конкурса берут. Поди, уж пройдешь, не глупый же ты у меня, школу-то с двумя тройками только закончил. Ежели машины тебе эти так нравятся, так учись на какого-нибудь инженера автомобильного. Пущай в том же гараже, но начальником будешь.
