Дрожащая, горько плачущая девочка зажмурилась. Уолгаст смазал ее кожу мазью от ожогов, наложил на глаза мягкую повязку и отнес Эми на второй этаж.
– За глазки не волнуйся, боль пройдет, – пообещал Уолгаст, укладывая девочку в постель, хотя сам полной уверенности не чувствовал. – Она появилась оттого, что ты смотрела на яркую вспышку!
Наконец дыхание Эми стало ровным, и Брэд понял: заснула. «Нужно сниматься с места, – думал он, – бежать подальше от взрыва, только как и куда?» Пожары и дожди уничтожили горные дороги. А пешком… Далеко ли он уйдет с ослепшим ребенком? Вдобавок на одной ноге по лесу особо не поскачешь! Оставалось лишь надеяться, что взрыв был не слишком мощным, прогремел дальше, чем ему показалось, и ветер унесет радиоактивное облако в противоположном направлении.
В аптечке первой помощи обнаружилась иголка и моток черных ниток. До рассвета оставался всего час. Уолгаст спустился на кухню, устроился за столом и при свете лампы содрал с ноги завязанную жгутом тряпку и красные от крови брюки. Порез был глубоким, но удивительно чистым: кожа напоминала пергаментную упаковку на бифштексе-полуфабрикате. Прежде Уолгасту доводилось пришивать пуговицы и подрубать джинсы, интересно, накладывать швы на рану намного труднее? Он достал из шкафчика бутылку виски, которую еще осенью разыскал в «Бакалее Милтона», налил в стакан и залпом опорожнил его, даже не почувствовав вкуса. То же самое случилось с порцией номер два. Брэд тщательно вымыл руки, вытер их тряпкой, которую тут же сунул в рот вместо кляпа, взял в правую руку иглу, в левую – бутылку. Эх, света маловато! Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание и плеснул виски на рану. Боль… нет, слово «боль» не передает жутких ощущений, после этого даже зашивание собственной ноги показалось пустяком!
Когда Брэд очнулся – надо же, за столом уснул! – в кухне стоял дикий холод и странный химический запах, напоминающий вонь паленой резины. За окном падал серый снег. Превозмогая пульсирующую боль в левой ноге, он выбрался на крыльцо и сполз по ступенькам. Это не снег, а пепел! Хлопья пепла падали на руки, путались в волосах… Поразительно, но страха ни за себя, ни даже за Эми Уолгаст не почувствовал. Дождь из пепла был чудом, и Брэд подставил ему лицо. Это же дождь из людей! Да, самый настоящий дождь из человеческих душ!
Особого смысла перебираться в подвал Уолгаст не видел. Радиация отравила все: воздух, которым они дышали, воду из озера, которую они пили, еду, которую ели. Брэд и Эми теперь не спускались со второго этажа, где заколоченные окна обеспечивали хоть минимальную защиту. Через три дня, когда он снял повязки с глаз Эми – зрение девочки полностью восстановилось, – у Уолгаста началась сильная рвота. Его рвало, рвало и рвало, даже когда желудок опорожнился, и пошла черная слизь наподобие кровельной мастики. А рана на ноге… Либо попала инфекция, либо сказывалась радиация, только теперь из нее – даже сквозь повязку – тек зеленый, сильно пахнущий тухлым гной. Брэду казалось, запах тухлятины поселился в его глазах, носу, рту – в каждой клетке его тела. «Я поправлюсь! Еще пара дней, и буду как огурчик!» – уверял он Эми. На девочке радиация никак не сказывалась. Из-под обожженной кожи проступила новая, молочно-белая, здоровая.
Смертным одром Брэда стала кровать в комнате второго этажа. Мимо, сквозь, поверх него неумолимым потоком текли дни. Уолгаст знал, что умирает. Первыми радиация убила быстро делящиеся клетки его организма – слизистой желудка и кишечника, волосяных фолликул, десен – ведь именно так она действует? Теперь ее костлявая черная рука тянулась дальше. Брэд чувствовал: он растворяется, как шипучий аспирин в воде, и воспрепятствовать этому не может. Эх, надо было уехать с гор, но удобный момент он давно упустил. Краем сознания Уолгаст ощущал присутствие Эми. Она сидела в комнате и не спускала с него внимательных, всепонимающих глаз. Когда она подносила к его потрескавшимся губам чашку с водой, Брэд пил: хотелось утолить жажду, но еще больше – порадовать Эми и подарить хоть каплю надежды на свое выздоровление. Увы, вода тут же выходила обратно.
– Не волнуйся, – снова и снова повторяла Эми, или Уолгасту это только снилось. Девочка шептала ему на ухо, протирала лоб влажной тряпкой. Ее дыхание освежало лучше ветерка! – Я в полном порядке!
Господи, она ведь ребенок! Что с ней станет, когда радиация его добьет? Что станет с девочкой, которая почти не ест, не спит, легко переносит боль и справляется с любыми недугами? Она не умрет. Это ужаснейший, страшнейший результат эксперимента. Время расступалось перед Эми, как волны перед волноломом, утекало, не влияя на нее. «И во все дни Ноя было девятьсот пятьдесят лет…» Неизвестно как, но у Эми отняли возможность и право умереть. «Простите меня! Я очень старался, но моего старания не хватило. С самого начала я слишком боялся. Если это было частью плана, я его не разглядел. Эми, Ева, Лайла, Лейси, простите меня. Я ведь только человек. Простите меня, простите, простите!»
