В письме Клементсу Маркхэму я писал: «15 сентября. Все мы валяемся с лихорадкой с того времени, как находимся здесь. Это очень досадно, так как из-за лихорадки я пропускаю свои лунные определения долгот. Однажды я посчитал было, что смогу проделать наблюдения, и попробовал, но меня так шатало и так кружилась голова, что это сказалось совсем невозможно.
Со времени, как писалось предыдущее письмо, я лежал в лихорадке, но теперь, слава богу, избавился от нее. Мы ожидаем нескольких пагази и приводим в порядок вьюки наших ослов, прежде чем выступить в Уджиджи, куда, как я выяснил, можно добраться в 22 перехода, или примерно за 30 дней. Боюсь, Диллону придется возвращаться: он совсем слепнет; в самом деле, последние день или два он был вовсе не в состоянии читать и писать. Сначала был поражен один глаз, а теперь болеет и второй. По моему мнению, он, конечно, должен вернуться, и я серьезно посоветовал ему это.
20 сентября. Есть что-то ужасное в этом ожидании здесь. 20 сентября — а меня по-прежнему тревожит отсутствие пагази. Был бы я здоров, мы ушли бы несколько недель назад; но из 45 дней один приступ лихорадки длился восемь дней, один — семь, один — пять, еще один — четыре, и только что я избавился от приступа головной боли, длившегося пять дней (и, конечно, чувствую себя не слишком блестяще); так что у меня было всего только 16. Диллону много лучше, и он решил идти дальше; и все же он не вполне здоров…
26 и 27 сентября. По-прежнему задерживает отсутствие пагази, но надеюсь тронуться через десять дней или около того. Только что имел еще один приступ лихорадки, и сейчас первый день, когда я способен что-то делать. Диллон, кажется, страдает приступами почти что через день, хотя и не очень сильными; но я более всего опасаюсь за его зрение. Он совсем лишился левого глаза, и отдельные симптомы обнаруживаются и на правом — это атония зрительного нерва. Если он станет совсем слепнуть в дальнейшем, я не вижу, каким образом смогу его отправить обратно; это действительно было бы невозможно на большей части нашего пути. А сам он говорит, что возвращение в умеренный климат — это единственное, что могло бы его излечить…
29 сентября. Вчера с большим трудом я собрал вместе 16 пагази около 2 часов пополудни; а сегодня я слышу, что все они собрались в Таборе и боятся идти дальше. Я пребываю здесь, палатка моя уже снята — и ни души, чтобы что-нибудь сдвинуть. Если это состояние дел продлится, я скоро сойду с ума. Подумываю о том, чтобы продолжить путь самому налегке, если добуду достаточно пагази, которых я нанял…
Я послал в Табору, чтобы попытаться вернуть пагази и заставить идти дальше, но это ужасно. О, какое было бы счастье выбраться из этого лихорадочного места и ощутить, что что-то делаешь! Я бы чувствовал себя счастливым, как король, — да нет же, куда счастливее! — если бы услышал, что могу продолжить путь, даже если бы мне пришлось всю дорогу идти босиком. Если я пойду один, то возьму девять аскари и вооружу освободившимися винтовками шестерых из числа лучших пагази; это дало бы мне 16, вместе с моим слугой, хорошо вооруженных людей, помимо меня самого. И если только смогу заставить их держаться вместе, то буду совершенно уверен в успехе. Чего бы это ни стоило, я должен тем или иным образом отправляться, так как дальнейшее пребывание здесь, я считаю, совершенно неоправданно.
18 октября. С того времени, как писал последнее письмо, а было совсем ослеп на оба глаза, к тому же была очень сильная лихорадка, так что я был беспомощен.
Эти ужасные приступы и моя слепота совсем не давали мне ничего делать с того момента, как я писал в последний раз. Глаза мои далеко не в прекрасном состоянии для работы, да и болят еще. Однако сейчас глаза быстро поправляются; но полнолуние, конечно же, кончилось, а я не определил лунные долготы».
Приведенного выше довольно, чтобы показать, что мы непрестанно болели, а люди пользовались этим, чтобы увиливать от дела. Они также приставали к нам, прося выдачи провианта сверх пайков и ткани, в чем им — они хорошо знали это — отказали бы, если бы не наша болезнь. Мне удавалось сопротивляться их нахальству, но, пока я лежал в бреду, они просили Диллона и Мёрфи разрешить увеличить их пайки вдвое и с немалым упорством добились своего.
В результате больших потерь, какие мы несли от дезертирства пагази, я вынужден был покупать ткань по цене вчетверо выше занзибарской, или мы постоянно сидели бы на мели. Арабы были совершенно правы, требуя такую цену, так как некоторое (время караванов с побережья не было и запасы весьма истощились. В самом деле, трудно переоценить то, как вели себя по отношению к нам арабы-аристократы во время нашего пребывания в Уньяньембе.
