Вечер накануне расставания был — мрачным для нас обоих — Диллона и меня. Мы говорили о своем доме и о встрече в Англии; но я не уверен, что мы действительно тешили себя надеждой на встречу. У обоих должны были быть тяжкие предчувствия. Я знаю, что многое тревожило мой ум в тот — момент, потому что чувствовал, что здоровье мое сдает, а передо мной была только неясность. И все же, хотя тоска и боль расставания были велики, ни один не выразил словами какие бы то ни было сомнения или страхи по поводу будущего.
К этому времени я почти что ослеп от воспаления глаз и был едва в состоянии ходить из-за боли в спине; лихорадка же, которая все еще меня не оставляла, превратила меня в скелет — вес мой при выходе из Квихары составлял всего семь стоунов[110] четыре фунта.
Должен признаться, что вероятность того, что Диллон доберется домой, казалась мне большей, нежели вероятность, что я когда-нибудь снова увижу Англию. И все же я был — полон решимости продолжать путь, веря, что милость божья даст мне возможность завершить предпринятый труд. А Диллон весело говорил о пользе от перемены климата, на которую надеялся, о возвращении здоровья и, быть может, и зрения. Не предвидел я, что столь близко было тогда наше расставание навеки.
Из Мквемкве люди продолжали убегать при всякой возможности, направляясь либо — в Табору, либо в Квихару; так что я снова попросил содействия Саида бен Салима и Ибн Насибов, которые обещали прогонять людей обратно ко мне всякий раз, как это будет возможно. Я также вытребовал в Мквемкве Бомбея, заменив его в Квихаре Билалем, так как за Бомбеем требовался мой личный (присмотр, если я хотел удержать его в должном виде.
Возвратясь после этого визита к Саиду бен Салиму, я с удивлением обнаружил в. своей палатке Мёрфи. Он пришел за каким-то лекарством для бедного Диллона, на которого в дополнение к прежним болезням напала дизентерия. Мёрфи, однако, сказал, что они намерены отправиться не откладывая; была подготовлена переноска Диллона на носилках.
Я просил, чтобы за мной послали немедленно, если только Диллону станет хуже, чтобы я мог его навестить. Но на следующий день ко мне пришли некоторые из людей Ливингстона с радостной вестью, что Диллону лучше и что они собираются выступать на следующее утро.
Сумев с немалыми усилиями извлечь свои товары из Квихары, я снял лагерь в (Мквемкве и направился в Итумви — большое селение, лежащее на прямой дороге в Уджиджи. Но, располагая носильщиками лишь для половины своих — грузов, я здесь испытал те же хлопоты и задержки, что и — в Мквемкве. На бумаге и судя по пайкам, было около 20 человек сверх числа тюков; но всякий раз, как мы выступали, многие отсутствовали. Билаль был послан поискать отлучившихся и оказался достаточно удачлив для того, чтобы вернуть полдюжины, но, когда он возвратился, оказалось, что не хватает 20 других.
Это утомительное и раздражающее поведение людей задержало меня в Итумви до 20 ноября, когда я сократил количество тюков за счет перепаковки и выбрасывания провианта, сохранявшегося для собственного моего употребления, и, естественно, оставив значительно меньше груза, нежели было в Мивемкве.
Я рассчитывал — получить некоторое содействие от вождя Итумви и попытался завоевать его симпатии, заверяя, что Англия — друг черного человека, она желает всех людей видеть свободными и делает все, что только в ее силах, чтобы прекратить работорговлю на побережье.
«А что же тогда, бедные арабы будут делать работу за рабов, если вы прекратите торговлю?» — вопросил вождь. Хоть и соглашаясь, что рабство — очень плохая вещь, и говоря, что никогда не продал ни единого раба, он все же признал, что иногда покупал их.
Когда мы выступали из Итумви, гонец от Мёрфи принес ужасную весть о кончине 18 ноября бедного Диллона, вызванной страшным действием африканской лихорадки. По какой-то несчастной случайности в пределах его досягаемости оставили оружие. И в бреду лихорадки и от невзгод из-за осложнения болезней, которыми он страдал, Диллон выстрелил себе в голову.
Как ни безумно тяжко останавливаться на этом сюжете, я думаю, будет только справедливо подчеркнуть, что лишь те, кто испытал эту лихорадку, могут понять те невероятные фантазии, какие охватывают ум. Временами, хотя я и не терял сознания полностью, мне казалось, будто у меня две головы и я не могу жить в таком состоянии. Вес был настолько велик, а впечатление — настолько отчетливо, что я испытывал соблазн любыми средствами избавиться от второй головы, но не имел ни малейшего желания положить конец своему существованию.
День, когда я получил эту весть, был самым горестным в моей жизни: я утратил одного из лучших и преданнейших своих однокашников и друзей, человека, чье общество на — протяжении многих утомительных часов путешествия и страданий помогало развеселиться и смягчить трудности и лишения, которые так часто нас одолевали.
