Когда мы бывали больны, они ежедневно нас навещали или же присылали осведомиться о нашем здоровье; нам постоянно посылали лимоны, тамаринды и другие фрукты, как и блюда с хорошо сваренным кэрри, намного превосходившие достижения нашего «первоклассного» повара. А помимо этого — такие подарки, как бык, коза, дюжина кур или корзина яиц. В периоды выздоровления мы отдавали им визиты и всегда бывали приняты самым теплым образом.
Прослышав, что в Таборе должен состояться большой аукцион с распродажей имущества некоторых арабов, убитых во время военных действий против варори — дикого племени, чья территория лежит по пути к южной оконечности озера Танганьика, —
В двух больших помещениях собралось около 150 торговцев — арабов, васуахили и вамрима, — и три человека выступали в качестве аукционистов.
Первая часть действа состояла в продаже домашней утвари, чайников, кофейников, постелей и небольшого количества товаров. Аукционисты обносили каждый предмет вокруг собравшихся, сильно жестикулируя и утверждая, что это-де лучшая вещь в своем роде, когда-либо доставлявшаяся в Уньяньембе, и запрашивая у каждого его цену за нее. После двух или трех кругов предмет отдавали предложившему наивысшую цену: его имя и эта цена заносились в инвентарный список, который был заготовлен заранее.
Вторая часть аукциона была посвящена распродаже рабов. Их водили кругом, заставляли показывать зубы, кашлять, бегать и поднимать тяжести, а в некоторых случаях и демонстрировать свою ловкость в обращении с мушкетом. Все эти рабы были полудомашними и продавались по высокой цене: одна женщина, известная как хорошая повариха, пошла за 200 долларов, а цена многих из мужчин достигала 80 долларов, но ни в одном случае она не была ниже 40.
И вот наступил горестный, полный событий день.
Это было 20 октября, когда я лежал на своей кровати пластом, апатичный и ослабленный повторявшимися приступами лихорадки. Мой ум, затуманенный обрывочными мыслями и грезами о доме и близких, витал далеко, когда в палатку вбежал мой слуга Мухаммед Малим с письмом в руке.
Я вырвал у него письмо, одновременно спрашивая, откуда оно. Единственным его ответом было: «Какой-то человек приносить его». Вскрыв пакет, я обнаружил письмо Джекоба Уэйнрайта[107].
Будучи полуслепым, я с трудом разобрал почерк. Затем, не сумев придать тексту какое-то определенное значение, отправился к Диллону. Его мозг был, в общем, в таком же состоянии — затуманенный лихорадкой, — что и мой. Мы перечитали письмо вместе, и у каждого была одна и та же смутная мысль: «Не мог ли умереть мой собственный отец?»
Только когда к нам привели носителя письма — Чуму, верного спутника Ливингстона, — мы вполне осознали смысл того, что прочитали. Писавший, естественно, предполагал, что руководителем спасательной экспедиции был сын доктора. Мы немедленно же отправили припасы для удовлетворения первоочередных нужд каравана и послали гонца на побережье, сообщая о кончине д-ра Ливингстона[108].
При прибытии тела несколько дней спустя Саид бен Салим, Шейх бен Насиб, Абдаллах бен Насиб и все без исключения виднейшие арабы выказали свое уважение к памяти Ливингстона присутствием при приеме тела, который мы устроили со всеми почестями, на какие были способны. Аскари были выстроены перед домом двумя шеренгами, между которыми прошли люди, несшие тело. Когда же его внесли, то флаг, который против нашего обычного порядка мы не подняли этим утром, был поднят до половины мачты.
