Однако договорить ей не дали. Заседание было отложено, потому что ответчик, Арнальдо, не явился, а Темистокле вообще не был вызван.
Все вышли разочарованные и присоединились к Анжилену, ожидавшему на улице.
— Ну как? — быстро спросил он.
Узнав, что заинтересованных теперь стало трое — учитель, Темистокле и владелец мебельной фирмы, Анжилен со смехом заметил, указывая на учителя:
— Прямо Христос между разбойниками! Да, эти двое доконают нашего учителя.
Вернувшись домой, Анжилен, смеясь, продолжал обсуждать создавшееся положение, предсказывая разные беды, чем вызвал всеобщее недовольство. Особенно негодовала Зораида, которая уже считала себя законной владелицей мебели. Наконец, решительно подойдя к старику, она проговорила:
— Скажите-ка, мой дорогой защитник, что это вас так разбирает? Может быть, у вас еще болит живот после тех девятнадцати кило арбуза?
С Анжиленом можно было говорить о чем угодно, только не о злополучном арбузе. При первом упоминании о нем во дворе началось настоящее столпотворение, и не помогло даже вмешательство Нунции. Пришлось прибегнуть к помощи Маргериты. Последняя сразу же перешла в наступление.
— Вы что, первый день здесь живете? — начала она. — Или вы друг друга плохо знаете? Или вы не все одинаково бедны? Так в чем же дело? Чего вы хотите? В ваши годы вы надумали стать доносчиком, так, что ли?
— Доносчиком? Я?
— Да, синьор. Как иначе прикажете объяснить эту историю с Темистокле, которому будто бы не отдадут долг? Темистокле, когда его вызовут, заявит, что его обобрали до нитки, будьте уверены.
— Доносчик? Я доносчик? — не унимался разъяренный Анжилен. — Да если бы я был доносчиком, — крикнул он, — все уж давно были бы за решеткой, Да, дорогая моя, весь квартал!
И, понизив голос, добавил:
— Начиная с меня.
— О, вот это другое дело! Молодец, Анжилен! — закричали ему.
Скоро все успокоились, а Зораида напевала, гладя свое подвенечное платье.
На переулок стал часто опускаться туман, и тех немногих фонарей, которые болтались где-то высоко наверху, было совершенно недостаточно, чтобы осветить его. Торопливо наступала короткая осень, а вместе с нею ранние сумерки и холода, сковывающие все живое.
В переулке больше не слышались громкие голоса. Окна заклеивали полосками бумаги, из труб потянулись жиденькие струйки дыма, которые сейчас же прижимал к крышам сырой тяжелый воздух.
Безансона, завернувшаяся в старую армейскую шинель и напялившая на голову вязаный шлем, вместо ваз с карамелью выставила сковородку с жареными каштанами, которые заполнили своим аппетитным запахом арку ворот дома номер одиннадцать, где она обосновалась.
Пеппи продолжал регулярно появляться во дворе со своими чемоданами, в неизменном черном костюме и коричневой фетровой шляпе, в которой он был похож на сморчок. Пальто он не носил и всем, кто замечал ему, что неосторожно в таком виде появляться на холодном ветру, он, сопровождая нервной гримасой каждое слово, косноязычно и возбужденно отвечал, что в деревне, где он родился, солнце всегда вот такое огромное, потом, показывая на лежащий повсюду снег, неизменно заключал:
— С ума сойти! С ума сойти!
Дядя, который должен был оставить наследство, все время был при смерти, поэтому стоило только Пеппи появиться в переулке, многие сразу же бежали ему навстречу, горя желанием узнать новости. Пеппи разводил руками, ронял чемоданы и, склонив голову, невнятно бормотал:
— Да все так…
— Хоть бы прибрал его бог, руки бы развязал, — вздыхая, замечал кто-нибудь.
Они и в самом деле ждали смерти этого дяди, потому что каждый надеялся, что и ему что-нибудь перепадет. Арнальдо мечтал занять денег и выкупить мебель. Темистокле хотел продать будущим новобрачным пару колец и часы сомнительной ценности и еще более сомнительного происхождения, от которых он благоразумно старался отделаться. Жильцы дома номер одиннадцать ждали, что Арнальдо сдержит слово и отдаст деньги, занятые у пенсионера. А учитель без конца со всеми советовался по поводу мельчайших подробностей будущих похорон.
А жизнь трудная, полная нужды между тем шла своим чередом.
Саверио отвоевал у Темистокле право распоряжаться своими пустующими комнатами и сдал их виноторговцу, получив взамен старую печку, которую заново отремонтировал. Правда, тепла она давала мало, зато дымила вовсю.
Анжилен за неимением других занятий взялся за ремесло перекупщика и теперь имел дело с железным ломом, подержанной мебелью и квитанциями из ломбарда.
Однажды ему случайно предложили старый «ситроен», продававшийся на вес как железный лом, но который, как говорили, мог бы еще ездить, если в нем кое-что заменить.
В чем заключалось это «кое-что», Анжилен не знал, но тем не менее начал уговаривать Ренато приобрести машину.
— Не можешь же ты вечно разъезжать на своем трехколесном драндулете! — без конца повторял он. — Ведь в жизни так же, как на гонках. Кто хорошо взял старт, тот первый и приходит. Если ты будешь ездить на четырех колесах, а не на трех, как сейчас, да на моторе, вместо того чтобы крутить эти педали, у тебя будет больше шансов добиться успеха.
