— Да. За последнее время работу совсем забросили, а мы не можем позволить себе потерять клиентов, ни я, ни она.
— Он действительно помешался?
— Наверно.
— Так вдруг, ни с того ни с сего?
— Может, он уже давно того… А может, у него было тихое помешательство, и никто даже не замечал. Могли бы оставить его в покое.
— А вдруг он вылечится?
— Почем я знаю?
— Зораида-то что говорит?
— Рта не раскрывает.
— А ты так и не прилегла всю ночь?
Рыжая отрицательно мотнула головой и стала тщательно заглаживать складки.
— Неприятная история, правда, Рыжая?
Грациелла подняла голову, и Нунция увидела, что глаза ее полны слез.
— Да, Нунция, очень неприятная.
— Что бы нам сейчас сделать, чем ей помочь?
— Да ничем. Вот то-то и плохо. Если бы хоть что-нибудь можно было сделать, вы думаете, я бы не сделала? Я бы душу отдала.
— Любишь ты ее, верно?
— А за что мне ее не любить? Она меня вот такую маленькую взяла. Хоть и ворчала и покрикивала, а к делу все-таки приучила. Даже когда она и на себя-то не зарабатывала — все равно меня держала. Даже когда я ее изводила. Всегда она мне платила, сама без копейки останется, а мне заплатит. Она честная.
— Да, жалко только — глуповата.
— Ну!..
— А вчера вечером она так-таки ничего и не сказала?
— Ни слова. Только открыла сундук, где у нее подвенечное платье лежит, посмотрела и опять закрыла.
Вдруг Рыжая поставила утюг и, прижавшись головой к столу, заплакала.
Нунция молчала, но сердце у нее разрывалось.
— Разве я могу теперь смеяться над ней? Вы помните, Нунция, как мы над ней издевались из-за всех этих ее «достойных женихов»? А теперь я чувствую, что так виновата перед ней, да и перед ним. Бедняга ведь никому ничего плохого не сделал. Оба они несчастные. Как мы все. Потому что мы несчастные, Нунция, все.
— Успокойся, Рыжая. Вот увидишь, и Зораида придет в себя. Так уж устроено. В один прекрасный день ты увидишь, что она улыбается и опять готовится к свадьбе.
Продолжая плакать, девушка кивнула головой.
— Знаешь, Рыжая, сдается мне, тут не Зораида виновата, не только из-за нее ты плачешь, а из-за чего-то посерьезнее.
— Да, Нунция, я из-за нас плачу, из-за нас всех. Я уже обещала себе никого больше не обижать. Может, из-за вашей дочери тоже. Я ее ненавидела, Нунция. У нее была мать, которая заботилась о ней, любила ее. Она была красивая, училась. У нее было столько всего, чего мне и не снилось. А ведь мне то же всего этого хотелось! И все равно она была такая же нищая, как и я. Ей хотелось выбраться из нищеты, а вышло еще хуже. Она же вышла за человека, который не может ей нравиться, но она порядочная женщина и никогда ему не изменит, и вся жизнь
у нее так и пройдет — сиди за кассой да считай деньги. Хорошенькое счастье! Нунция, Нунция, зачем вы ей это позволили?
Нунция словно оцепенела. С дрожащими губами, не в силах произнести ни слова, она, не мигая, смотрела на Рыжую.
— А посмотрите на Арнальдо, — продолжала девушка. — Он же добрый на редкость. Но вот живет разными комбинациями. Ведь он умеет работать и работает, а все равно вынужден врать с три короба, обманывать на каждом шагу, без конца унижаться, потому что с детства не вылезал из нужды и просто не мог выбиться на правильный путь. А учитель? Сорок два года мучений, бедность, вечно поношенная одежда и целлулоидный воротничок, на обед — две картошки да пустой суп. И так изо дня в день. Вся жизнь — ради похорон.
Рыжая пронзительно засмеялась.
— Похороны! Его мечта! Он знает, что при жизни из нищеты не вылезет, так рассчитывает хоть после смерти. А вы на себя посмотрите, Нунция. Сколько вам лет? А сколько из них вы провели на канале, чужую грязь стирали? А сейчас? Как думаете, что будет, когда вы не сможете работать? Кто вам поможет, Нунция?
Прачка протянула через стол руку и потрепала девушку за волосы. Это была грубая, судорожная и полная любви ласка.
— Не думай об этом, — хрипло сказала она. — Не надо думать, девочка. У тебя будет не так. Потому что ты многое видишь и понимаешь, с детства понимаешь. Ты видишь вещи, как они есть, а это немало. Значит, и поправить сумеешь, поняла? А о нас не плачь. Говорят, мы стрекозы, может, и верно… Подожди, лето настанет, услышишь, как мы застрекочем.
Она попробовала улыбнуться, но подбородок у нее задрожал, и по морщинистым щекам быстро покатились слезы.
— Простите, — пробормотала Грациелла и, вытерев глаза, снова взялась за утюг.
В этот момент за дверью показалась Йетта.
— Ну как? — спросила она, просовывая в дверь голову.
— Да никак.
Йетта поерзала на стуле, потом спросила:
— Вы думаете, он и правда тронулся? А не увертка это, чтобы сбежать?
— Его чемоданы тут остались, — ответила Рыжая. — Нет, не увертка.
Девушка продолжала гладить. Обе женщины, сидя подле печки, молча смотрели на нее. Потом во дворе послышались быстрые шаги Ренато. Он пришел за машиной.
Рыжая поставила утюг, высунулась в окно и позвала его.
— Кофе есть на всех. Иди выпей чашечку, пока горячее. Ты куда собрался?
— Как она? — спросил Ренато, входя.
— О ней не беспокойся. О ней я позабочусь. Ты куда?
