были в одной камере, дрэг-квин — в другой. Копы вытаскивали нас из-
за решетки по одному, били и обзывали, сразу закрывая дверь, чтобы
остальные не выскочили вслед. Они пристегивали наших братьев и
сестер к решетке так, чтобы мы видели, что происходит. Они
сковывали цепью руки и щиколотки. Мы ловили взгляд жертвы,
которую уже избивают и вот-вот изнасилуют. Мы тихо говорили: «Я с
тобой, милый. Все хорошо. Мы заберем тебя домой».
Мы не плакали. Нельзя было показывать слабость, потому что мы были
следующими.
Меня выдергивают из камеры и пристегивают к решетке. Как я
пережил это? Не знаю. Возможно, я знал, что вернусь домой, а там
будешь ты.
Они выпускали нас по одному, утром в понедельник. Ни штрафов, ни
обвинений. Было слишком поздно, чтобы звонить на работу и
отпрашиваться. Не было денег. Мы пересекали границу с Канадой
пешком и в разорванной одежде, в крови и страхе, мечтая об укрытии
и горячем душе.
Я знал: если я дойду домой, там будешь ты.
Ты набирала для меня горячую ванну. Выкладывала пару свежих
белых боксеров и чистую футболку. Оставляла одного, чтобы я смыл
первый слой унижения.
А когда я вылезал из ванны, чтобы надеть трусы и футболку, ты
находила повод зайти в ванную, как будто искала что-то нужное или, наоборот, должна была положить что-то на место. Ты бросала быстрый
взгляд на мои раны, синяки и сигаретные ожоги.
Позже ты вела меня в постель и ласково награждала нежнейшими
прикосновениями. Ты знала все мои раны — снаружи и внутри. Ты
знала, после такого я не могу даже думать о сексе. Ты ждала.
Показывала, как сильно я нужен тебе и как ты хочешь меня. Моя
гордость со временем возвращалась. Ты знала, что должны пройти
недели, чтобы растопить камень твоего стоун-буча.
Позднее я читал, что писали женщины об отношениях со стоун-бучами.
«По-настоящему ли они любили нас» — писали эти женщины, — «если
не подпускали к себе, не позволяли нам быть активными в постели?»
Я не знаю, было ли так больно тебе? Надеюсь, что нет. Я этого никогда
не чувствовал. Наверное, ты знала, что я прятался не от тебя. Ты
относилась к моей каменной сущности как к ране, которую нужно
лечить любовью. Если бы ты была здесь сегодня… но это только
фантазии!
Я никогда не говорил об этом.
Помнишь, однажды меня загребли без тебя? Тебе, наверное, больно
читать это. Но мне нужно рассказать. Той ночью мы проехали 150 км
до бара, чтобы встретиться с друзьями. Они так и не пришли. Зато
пришла полиция. Я был единственным «он/а» в баре. Выбора не было.
Меня ощупали, осмотрели, пересчитали женские предметы одежды: трех не было. Надели наручники. Мне хотелось драться, это был
единственный шанс на побег. Но в ответ копы избили бы всех в баре.
Поэтому я просто стоял. Твои руки завели за спину, надели наручники.
Один коп держал тебя за горло. Я помню твой взгляд. Мне больно от
него даже теперь.
Мне заломили руки за спину так сильно, что я почти закричал. Коп
медленно расстегнул брюки и заставил меня встать на колени.
Сначала я поймал мысль: «Я не могу!». И сказал вслух: «Я не буду».
Что-то изменилось во мне тогда. Я почувствовал разницу между тем, чего я не могу, и тем, что я отказываюсь делать.
Я дорого заплатил за этот урок. Нужно ли рассказывать в деталях?
Меня выпустили наутро, ты ждала меня. Ты внесла залог. Никаких
обвинений, разумеется, не было предъявлено, они просто забрали все
мои деньги. Ты провела ночь в полицейском участке. Я знаю, как тебе
трудно было сидеть там. Их намеки, приставания, угрозы. Я знаю, ты
морщилась от каждого крика той ночью. Боялась услышать мой голос.
Я не издал ни звука.
Мы вышли на парковку, ты остановила меня и положила мне руки на
плечи. Легонько коснулась окровавленных мест на моей рубашке и
сказала: «Мне никогда не вывести этих пятен».
Идите к черту все, кто назовет тебя домохозяйкой, которую волнует
чистота воротничков.
Я понимал, о чем ты. Это был трогательный способ высказать, или не
высказать, свои чувства. Иногда я замыкаюсь в себе, чувствуя страх,
боль и бессилие. Тогда я говорю странные вещи. Невовремя и
невпопад.
Ты вела машину, я лежал на твоих коленях. Ты гладила мое лицо. Дома
ты снова наполнила мне ванну. Достала для меня свежее белье.
Положила в постель. Ласково обняла. Притянула к себе.
Посреди ночи я проснулся. Тебя не было рядом. Ты сидела на кухне, обнимая голову руками, с бокалом вина на столе. Ты плакала. Я обнял
тебя крепко-крепко и держал, ты вырывалась и била меня кулачками, потому что рядом не было врага, которого ты ненавидела. Рядом был
только я. Через некоторое время ты успокоилась. Дотрагиваясь
кончиками пальцев до кровоподтеков на моей коже, ты расплакалась:
«Это я виновата, я должна была остановить их».
Тереза, вот что я давно хотел тебе сказать! В тот момент ты поняла, как я живу. Захлебываясь злостью, чувствуя всё мое бессилие, неспособный защитить себя или моих любимых, я вставал с колен
снова и снова, не собираясь сдаваться.
У меня тогда не нашлось нужных слов. Я просто сказал: «Все будет
хорошо». И мы улыбнулись сквозь боль, понимая, что это неправда. Я
увел тебя в постель и любил тебя нежно и ласково, выкладываясь на