позвали детей есть. Отец услышал, как одна женщина задала мне
вопрос на чужом языке, а я ответила. Он скажет позже: не хотел, чтобы индейцы украли у меня родную дочь.
Я не помню точно, что случилось тем вечером. Мне пересказывали его
много раз, но каждый раз описание немного отличалось. Одна из
женщин сказала, что моя жизнь будет непростой. Иногда ее
передразнивала мать: закрывала глаза, упиралась пальцами в лоб и
говорила низким голосом — «Трудное время лежит перед этим
ребенком!». Или папа рычал, как Гудвин из Изумрудного города:
«Ррребенок пойдет по трррудной доррроге!».
Меня отлучили от племени Навахо. Соседка выдала матери кольцо для
моей защиты. Это выглядело подозрительно, но какого вреда ждать от
бирюзы с серебром? По крайней мере, можно будет его продать, —
решили они.
Той ночью в пустыне поднялась буря.
Гром бесновался, а от молнии было светло, как днем.
**
— Джесс Голдберг! — сказала учительница.
— Здесь, — ответил я.
Учительница прищурился:
— Это что за имя такое? Сокращенное от Джессики?
Я отрицательно покачал головой:
— Нет, мэм.
— Джесс, — повторила она. — Странное имя для девочки.
Я покраснел. Дети хихикали.
Мисс Сандерс злобно смотрела на класс, пока смех не унялся.
— Это еврейское имя?
Я кивнул, надеясь, что это конец разговора. Как бы не так.
— Дети, Джесс из еврейской общины. Джесс, расскажи, где ты жила.
Я заерзал на своем месте:
— В пустыне.
— Плохо слышно. Что ты говоришь?
— В ПУСТЫНЕ.
Дети переговаривались, закатывали глаза и смеялись.
— Что за пустыня? В каком штате? — учительница поправила очки.
— Я не знаю, — мне хотелось провалиться сквозь землю.
Я пожал плечами.
— Почему твоя семья приняла решение переехать в Буффало? — мисс
Сандерс явно злилась.
Откуда мне было знать? Шестилетним детям не сообщают о том, по
каким причинам принимают важные решения, которые перевернут им
жизнь.
— Мы долго ехали на машине.
Мисс Сандерс не была удовлетворена ответом. Мне не удалось
произвести на нее хорошее впечатление.
Завыла сирена. Утром среды было принято проводить воздушные
учения. Мы забрались под парты и прикрыли головы руками. Нам
говорили относиться к бомбе как к подозрительному незнакомцу: избегать зрительного контакта. Если я не вижу юомбу, она не увидит
меня.
Бомбы не было. Были профилактические учения.
Но сирена меня спасла.
Уезжать из теплой пустыни в холодный город было грустно. Никто не
говорил со мной о том, как противно будет зимой вылезать из кровати.
Не помогала даже разогретая в духовке одежда. Все равно
приходилось сначала снимать пижаму.
Снаружи лютовал мороз, который проникал в голову сквозь нос и
резал мозг на куски. Слезы замерзали в глазах.
Моя младшая сестра Рейчел уже начинала ходить. Я помню, как
ковылял вокруг дома шарообразный лыжный костюм, обмотанный
шарфами. Ребенка внутри не было видно.
Я тоже кутался в теплое. Но даже если между шапкой и шарфом
оставалось два сантиметра, взрослые подходили и задавали мне
привычный вопрос: «Ты парень или девчонка?». Я заливался краской, понимая, что у взрослых есть неотъемлемое право на подобные
вопросы.
**
Летом в рабочем поселке было совершенно нечем заняться. А
свободного времени, как назло, было вагон.
Наши общежития были перестроены из армейских. Теперь ими владел
самолетный завод, работавший на военно-воздушные силы. Наши отцы
работали на заводе. Наши матери сидели дома.
Старик Мартин вышел на пенсию. Он сидел в шезлонге на крыльце и
прибавлял громкость у своего любимого радио. Передавали судебные
слушания «Маккарти против армии США». Было слышно на весь
квартал.
— Берегись, — кричал он мне с крыльца, когда я шел мимо. —
Коммунисты повсюду!
Я кивал и бежал играть. Радио было нашим общим другом.
Шоу Джека Бенни, комедийный сериал «Фибер Макги и Молли»
смешили меня, даже если я не понимал шуток. «Тень» и «The Whistler»
пускали мурашки по спине.
**
В обычных рабочих семьях уже появились телевизоры. В нашем
поселке долго не было ни одного.
Да чего там, у нас даже асфальта на дорожках не было. Только гравий
на проезжей части и бревна, указывающие границы парковки.
Мороженщик ездил на повозке, в которую впрягали пони. Точильщик
ножей тоже. В субботу приводили пони без повозок: можно было
покататься за пенни.
А еще за пенни мороженщик продавал ледышку, отколотую от
большого замороженного куска. Лед был твердый и приятный.
Ледышка сияла в моей руке, как бриллиант. Казалось, что она никогда
не растает.
Первый телевизор в поселке купила семья Маккензи. Дети умоляли
родителей отпустить их на вечерние телепередачи. Не всех допускали
в эту гостиную. На дворе был 1955-й, и невидимые границы, прочерченные после забастовки 1949-го, оставались на местах.
В сорок девятом родился я. В том же году Маккензи стал
штрейкбрехером. Такие, как он, предавали профсоюзы и переходили
во время стачек на сторону завода.
Одного слова «штрейкбрехер» было достаточно, чтобы держаться от
их дома подальше. На заборе Маккензи красовалось это слово. Хоть
его и пытались закрасить зеленым цветом, все равно было видно.
Годы шли, а наши отцы все еще говорили о стачке 1949-го за
кухонными столами и мангалами на заднем дворе. Я подслушивал.