балконе, как в кино.
Мне казалось, что евреев в мире мало. Некоторые даже работали на
радио, но в моей школе не нашлось ни одного.
— Евреям вроде тебя на игровую площадку нельзя, — говорили дети.
Я верил.
Мы подъезжали к дому. Мать опустила голову.
— Почему она не может быть, как Рейчел?
Рейчел со страхом посмотрела на меня.
Я пожал плечами.
Рейчел мечтала о фетровой юбке с нашитым пуделем и пластиковых
туфлях со стразами.
Отец остановил машину у входа в дом.
— Иди в свою комнату, юная леди. И оставайся там.
Я вел себя плохо. Меня наказали. Это было страшно и больно. Я не мог
понять, как заслужить их хорошее отношение. Вдобавок мне было
неловко и унизительно представлять себя в платье.
Солнце садилось.
Родители позвали Рейчел зажигать свечи к шаббату.
Я знал, что занавески задернуты. Примерно за месяц до этого мы
услышали шепоты и крики за окном, когда зажигали свечи. Мы
выглянули в окно. «Жидовские морды!» — крикнули со смехом двое
парней, повернулись спиной и стащили штаны. Отец молча задернул
занавески. После того случая мы всегда молились при занавесках.
Мы знали, что такое стыд.
Через некоторое время ковбойский костюм, который я отдал матери в
стирку, пропал. Вместо этого отец принес наряд Энни Оукли, женщины-стрелка. В него входила юбка.
— Нет! — кричал я. — Я не буду это носить! Это дурацкий костюм!
Отец схватил меня за воротник:
— Милочка, я потратил пять долларов на наряд Энни Оукли. Ты
будешь его носить без разговоров.
Я сопротивлялся, как мог. Слезы катились по щекам.
— Я хочу шляпу Дэвида Крокетта.
Отец был непреклонен:
— Я сказал нет, значит, нет.
— Но почему? — жалобно спросил я. — У всех она есть, кроме меня.
С его ответом было не поспорить:
— Потому что ты девочка.
**
Я подслушал еще один разговор. Мать жаловалась отцу:
— Надоело! Незнакомые люди на улице спрашивают, мальчик наша
Джесс или девочка.
Мне было десять. Я чуточку подрос, и во мне не осталось
спасительного очарования. Мир терял терпение, что меня пугало.
В детстве я думал, что смогу измениться, и меня за это полюбят.
Теперь мне не хотелось меняться. Мне даже не хотелось их любви. Я
всего лишь мечтал, чтобы они перестали злиться.
Однажды родители повезли меня с сестрой в торговый центр. По улице
Аллена шел взрослый человек неопределенного пола.
— Мам, это он-она?
Родители переглянулись и засмеялись во весь голос. Отец уставился
на меня в зеркало заднего вида:
— От кого ты услышала это слово?
Я пожал плечами. Возможно, никто мне его не говорил. Оно просто
пришло ко мне.
— А кто это, он-она? — подала голос сестра.
Мне тоже было любопытно.
— Просто ничтожество, — ответил отец. — Вроде хиппи.
Мы с Рейчел кивнули, ничего не понимая.
Вдруг на меня накатило неприятное предчувствие. Меня мутило, кружилась голова. Я отказывался понимать, что на меня нашло. Тогда
это ощущение ушло так же быстро, как и поднялось.
**
Я тихонько открыл дверь в комнату родителей и осмотрелся. Заходить
в спальню было запрещено, но сейчас они на работе. Я держался очень
осторожно.
Я подошел к шкафу и заглянул в него. На дверце висел синий костюм.
Значит, отец ушел на работу в сером. Он говорил: серый и синий
костюм — все, что нужно настоящему мужчине.
Сбоку висели галстуки. Я заставил себя открыть шкафчик с
рубашками. Они были аккуратно сложены в стопочку и каждая
обернута в упаковочную бумагу, как подарок. Когда я разорвал
обертку на одной из них, назад дороги уже не было.
У меня не было тайников, которых не нашла бы мать. Отец наверняка
знал, сколько у него белых рубашек. Может быть, он даже смог бы
вычислить, какая именно пропала.
Но было уже слишком поздно. Я стащил мятую хлопчатобумажную
пижаму и натянул свежую рубашку. Она была накрахмалена до хруста, пальцам одиннадцатилетки было трудновато застегивать пуговицы.
Я выбрал галстук. Сколько ни наблюдай за тем, как отец его
завязывает, непонятно, как это повторить. Я завязал неловкий узелок.
Пришлось забраться на стул, чтобы снять костюм с вешалки. Он
оказался тяжелым. Я надел пиджак и посмотрел в зеркало.
У меня вырвался какой-то звук вроде вздоха. Мне нравился тот, кто
смотрел на меня из зеркала. Был ли он девочкой?
Чего-то не хватало. Кольцо! Я открыл коробку с мамиными
украшениями. Оно все еще было велико, но его уже можно было
надеть на два, а не на три пальца. Серебро и бирюза слились в танце, образуя тонкую фигуру. Не было понятно, мужчина это или женщина.
Я смотрел в большое зеркало, заглядывая в такое будущее, где у меня
будет одежда по размеру. Я старался понять, кем я стану. Вырасту ли
я в женщину?
Мне не нравились девушки и женщины из каталога одежды. Менялись
времена года, нам приходили каталоги Sears. Я первым хватал их и
листал. Все девушки и женщины были похожи друг на друга. Мальчики
и мужчины тоже.
Я не находил себя на женских страницах каталога. Мне никогда не
доводилось видеть взрослую женщину, похожую на меня. Ни в
телевизоре, ни на улицах таких не было. Я продолжал искать.
На долю секунды мне показалось, что эту женщину я увидел в зеркале.
Она грустила. Кажется, ей было страшно. Был ли я готов вырасти и
стать ею?
За этими размышлениями я пропустил скрип двери. Родители вошли и