выпуск.
На одной фотографии были два фонтанчика с питьевой водой. На них
красовались таблички «Для белых» и «Для цветных».
На других фотографиях были изображены смельчаки — и белые, и
цветные — которые хотели изменить этот мир. Они выходили на
пикеты, и я читал надписи на их плакатах.
Я видел, как они истекали кровью, как их тащили полицейские. Я
видел, как пожарные шланги и полицейские собаки срывали с них
одежду. Я думал о том, смогу ли я стать настолько смелым.
На фотографии из Вашингтона был схвачен потрясающий момент. Там
было столько людей, сколько я никогда не видел разом. Мартин Лютер
Кинг говорил о своей мечте. Мне хотелось бы услышать его.
Я наблюдал за лицом родителей, листавших журналы. Они не
обсуждали новости. Мир переворачивался вверх ногами, а они молча
листали кричащие о переменах фотографии, как каталог одежды.
— Вот бы попасть на юг к Наездникам Свободы, — сказал я однажды в
звенящей тишине ужина и ждал реакции родителей. Они молчали.
Отец отложил вилку.
— Это не твое дело, — отрезал он.
Мать смотрела то на него, то на меня.
— Знаете что? — она попробовала пошутить, чтобы отвлечь нас. —
Помните ту песню Питера, Поля и Мэри? «Ответ в дуновении ветра».
Я кивнул, пытаясь определить, к чему она клонит.
— Вот я и думаю. Что за ответы в «дуновении ветра»? — закончила
грубую шутку мать.
Родители разразились хохотом.
**
Когда мне стукнуло пятнадцать, жизнь снова изменилась. Я устроился
на работу. Мне пришлось убедить сначала психоаналитика, а потом
родителей. Но разрешение было получено.
Меня взяли наборщиком и типографию. Я сказала Барбаре, одной из
моих немногочисленных подруг, что умру, если не найду работу, и она
попросила сестру соврать, что мне уже есть шестнадцать.
На работу можно было приходить в футболке и джинсах. Мне платили
наличными в конце недели. Коллеги не издевались. Они, конечно, видели, что я выгляжу странно, но им было не очень интересно.
После школы я переодевался в брюки и бежал в типографию. Коллеги
спрашивали, как у меня дела в школе, и делились своими историями.
Подростку трудно поверить, что взрослые тоже когда-то были детьми.
Но если они рассказывают о детстве, становится понятно, что они —
такие же люди, как и ты.
Однажды наборщик из другой смены спросил моего бригадира Эдди:
«У тебя что, буч в бригаде?». Эдди добродушно заржал в ответ, и они
ушли курить. Двое моих коллег бросили быстрый взгляд в мою сторону.
Не обиделся ли я? Скорее удивился, потому что не понял вопроса.
Ближе к вечеру на перерыве мы пошли в столовую. Глория, моя
подруга и коллега, сидела рядом. Почему-то тем вечером она сказала, что ее брат — гей, женственный парень, любит переодеваться в
женскую одежду, но она все равно его любит, и ее злит отношение
людей: он же не виноват, что родился таким.
Она призналась, что однажды ходила вместе с ним в «особенный» бар, и некоторые женщины покупали ей выпивку. Она вздрогнула, вспоминая.
Я удивился ее рассказу, но переспросил:
— Что за бар?
— А? — переспросила Глория. Она уже пожалела, что заговорила об
этом.
— Как он называется, этот бар?
Глория тяжело вздохнула. Ей не хотелось говорить.
— Пожалуйста, — мой голос дрожал.
Она оглянулась вокруг, прежде чем заговорить.
— Это в Канаде, у границы. Город Ниагара-Фолс. Зачем тебе?
Я пожал плечами.
— А как он называется?
Глория снова вздохнула.
— Тифка.
Глава 3
Прошел почти год, прежде чем я набрался смелости позвонить в бюро
информации, чтобы узнать, где находится «Тифка». Пусть через год, но я стою перед входом, цепенея от страха. Почему я решил, что здесь
мне будут рады? А если нет?
Я в рубашке в красно-синюю полоску и синей куртке. В них моя грудь
кажется меньше. На мне черные прямые брюки со стрелками и
высокие кеды. У меня нет выходных туфель.
Внутри бара не оказалось ничего особенного. Просто бар. Посетители
курили, лениво разглядывая меня сквозь дымовую завесу. Уходить
сразу было глупо. Да и не хотелось уходить. Впервые в жизни мне
показалось, что я нашел свое место, просто пока ничего не было
понятно.
У стойки бара я заказал пива.
— А тебе лет-то сколько? — уточнила бармен.
— Нормально, — огрызнулся я и положил на стойку купюру.
Улыбки покатились по бару. На меня обратили внимание. Я отхлебнул
пива и постарался взять себя в руки. Одна дрэг-квин, старше раза в
два, внимательно изучала меня. Я схватил бокал и прогулялся во
второй зал, где сигаретного дыма было еще больше.
Вот моя золотая жила! У меня перехватило дыхание, слезы
навернулись на глаза.
Сильные, крепкие женщины в галстуках и брючных костюмах с
зачесанными назад волосами. Самые прекрасные женщины, что я
только видел.
Некоторые скользили по танцполу в объятьях друг друга. Женщины в
брюках с стройными женщинами в тугих платьях и на высоких
каблуках. Партнеры по танцу нежно держали друг друга в объятьях, и я
ощутил сладкую боль. Вот что мне нужно.
Мои мечты лежали передо мной.
Дрэг-квин покосилась на меня:
— Ты первый раз в нашем баре?
— Сто первый.
Она улыбнулась.
Я решил спросить:
— Я могу пригласить женщину на танец и угостить ее выпивкой?
— Конечно, милый. Если это фэм, феминная женщина.