Я помню тот день, когда психоаналитик раскрыл карты. Это было его
предложение, и родители согласились. Меня упекали в школу
благородных девиц! Меня!
Тот день я не забуду никогда. Двадцать третье ноября 1963 года. Я
выходил от своего психоаналитика в панике. Я не был уверен, что
переживу унижение школой благородных девиц. Я раздумывал о
самоубийстве, но не мог подобрать безболезненного способа.
Я шел по улице, все вокруг тоже были какие-то подавленные. Сначала
я решил, что мне это кажется, но дома громко работал телевизор.
Президента застрелили в Далласе. Впервые я увидел, как плачет отец.
Весь мир вырвался из-под контроля. Я закрылся в спальне и уснул в
надежде, что все закончится, когда я проснусь.
Было трудно поверить, что я переживу школу благородных девиц. Но у
меня получилось. Унижение и стыд сопровождали меня каждый день, когда я вышагивал в девичьей форме перед всем классом.
В школе благородных девиц я раз и навсегда понял: меня нельзя
назвать красивым, меня нельзя назвать женственным, я никогда не
буду грациозным.
Девизом школы были слова: «Поступают девицы, выпускаются
герцогини». Судя по всему, я стал исключением.
**
Казалось, что хуже уже быть не может. Но у меня начала расти грудь.
Месячные не беспокоили меня, потому что это оставалось между мной
и моим телом. Но грудь! Парни отвешивали мне грязные комплименты.
Продавцы пялились. Мне пришлось отказаться от спорта, потому что
прыгать и бегать было неудобно. И даже больно.
В детстве мне нравилось мое тело. И почему я решил, что оно
останется таким навсегда?
Мир давно уже считал, что со мной что-то не так. Наконец я
согласился, что в этом что-то есть. Меня тошнило чувством вины. Я
отступил в Страну, Где Все Возможно. Так я называл мою пустыню
племени Навахо.
Мне приснилась женщина Навахо. В детстве она приходила почти
каждую ночь, но после психиатрической клиники перестала. Теперь мы
снова были вместе. Она посадила меня на колени и посоветовала
найти моих предков, чтобы гордиться тем, кем я являюсь сейчас. Она
напомнила о кольце.
Я проснулся перед рассветом. Свернувшись в постели, я слушал грозу
за окном. Молнии наполняли черноту неба. Я ждал, чтобы родители
проснулись, встали и вышли из спальни. Я выкрал мое кольцо.
В школе я спрятался в кабинке туалета и смотрел на него. В чем сила
кольца? Как оно сможет защитить меня? Может быть, его способ
работы нужно расшифровать самому, как у волшебного кольца
Капитана Полночь?
За ужином мама дразнила меня:
— Джесс, ты снова говоришь на марсианском языке во сне!
Я с силой положил вилку на стол.
— Это не марсианский язык.
Отец прикрикнул:
— Юная леди, марш в свою комнату.
**
Я шел по школьному коридору. Девочки играли в «съедобное —
несъедобное». Я снова не попадал ни в одну из категорий.
Зато у меня появился секрет. Точнее, страшный секрет, из тех, что
невозможно рассказать никому.
В субботу я был в кино и по личным причинам долго сидел в туалете
после представления. Когда я вышел оттуда, показывали кино для
взрослых. Любопытство пересилило, и я вернулся в зрительный зал.
Пластичное тело Софи Лорен касалось другого актера. Что-то во мне
тоже размягчилось и потеплело. Ее рука держала его за шею, они
целовались, ее длинные красные ногти оставляли следы на его коже.
По моему телу пустились вскачь мурашки.
Каждую субботу я прятался в туалете и смотрел фильмы для взрослых.
Меня подчинил себе новый голод. Меня пугало собственное рвение, но
я не собирался никому раскрывать секреты.
Я тонул в одиночестве.
Однажды учительница английского и литературы, миссис Нобель, дала
нам странное задание на дом. Прочесть перед классом восемь строк
или две строфы любимого стихотворения.
Дети ныли: «скууучно», а я вспотел от страха. Прочитать по-
настоящему любимое стихотворение значило показать свою
уязвимость и незащищенность. Прочитать нелюбимые строки означало
предать себя.
На следующий день, когда меня вызвали, я взял с собой учебник
математики. В начале года я записал на обложке и теперь готовился
прочесть отрывок:
Я читал эти безумно важные для меня, искренние и нагие строки
плоским, безэмоциональным тоном. Я боялся, что меня раскусят и
будут издеваться. Но детям было не до меня, они скучающе глазели в
потолок в ожидании конца урока. Единственной, кто что-то заметил, была учительница. Она похлопала меня по плечу, пока я плелся мимо
ее стола на место, в ее глазах стояли слезы. Я чуть не заплакал сам.
Мне показалось, что она по-настоящему увидела меня, но не осуждала.
**
Мир крутился с растущей скоростью, но по моей жизни нельзя было
этого определить. Единственное, где я мог узнать о движении за
гражданские свободы шестидесятых, был новостной журнал Лайф, который выписывал отец. Каждую неделю я жадно читал свежий