– Ни в коем случае. Я просто констатирую последовательность стадий. Невинный младенец становится прекрасным юношей, не утратив детских иллюзий. Прекрасный юноша превращается в честного, сильного и нужного многим людям мужчину, которому нечего скрывать. А потом вдруг что-то случается из того, что не запланировано прекрасными и невинными представлениями… И все трое оказываются одним младенцем, лишенным эйфории и счастливого опьянения от теплого грудного молока. И заметь, Денис, я никого не обидел. Более того, я безмерно уважаю честность, открытость, доверчивость и даже беспомощность. Ибо она, эта беспомощность, и есть родное дитя честности от союза с доверчивостью. Я руками и ногами голосую за всеобщее безмятежное существование… Но из подворотни уже выползает мрачный и тупой монстр с булыжником по души всех троих… И он пытается убить одним махом и сильного мужчину, и того невинного младенца, который продолжает жить в его мозгу. И после этого выход лишь один, если осталась возможность для выхода в принципе. То есть если жизнь все же продолжается.
Сергей надолго замолчал, явно наслаждаясь собственной речью. Денис тоже задумчиво перебирал в мыслях его слова, такие пафосные, но верные. И очень обидные для самолюбия человека, многие годы считавшего себя как минимум не мальчиком для битья. Не хотелось задавать вопросы, но он все же не выдержал:
– И какой же выход, Сережа?
– Да вот такой, – охотно ответил Сергей. – Помощь циника, который никогда не был достаточно прекраснодушным юношей. Да и в раннем младенчестве наверняка хитрил с теплым молоком и подозревал родную маму в хищениях, коррупции и халатности при использовании памперсов. И при всем при этом считает, что имеет честь и свои представления о справедливости. Только циник видит черные подворотни, в которых из ядовитых испарений появляется мрачное отребье, которое питается жизнями людей. Только он может придумать, как все это вычислить. И только он может признаться себе и другим, что справедливость – это возмездие. Профессия сыщика рождается не из светлых надежд, но и из четких сомнений. Именно они становятся продуктивной практикой. Так сложно я тебе ответил на твой простой вопрос: почему мы уехали тайно, ни с кем не попрощавшись. Кстати, Нина знает, куда ты поехал. Я тоже, как и ты, уверен, что в коллективе Волгина только порядочные люди. Но есть такой пустячок, как человеческая глупость. Или алчность. Кто-то сдуру расскажет соседке или тете, что видел в клинике. Кто-то за небольшую сумму прописью ответит на вопрос. Всякое бывает. Мое дело – что-то исключить.
Они приехали к темному двухэтажному дому. Их встретили люди в черных куртках. Провели по коридору, освещенному тусклыми ночниками. Денис совсем пал духом. Но Сергей включил свет в комнате, которая должна была заменить ему больничную палату, и та оказалась не просто жилой, но и приспособленной для работы: в ней имелся письменный стол с ноутбуком и настольной лампой.
– Тут удобства, душ, – открыл дверь в маленькое помещение Сергей. – За этой шторкой мини-кухня. Настенный холодильник, маленькая электроплитка, посуда. Днем сможешь заполнить холодильник: налево от выхода, на первом этаже – магазинчик. Вот твоя карта, вместе с телефоном жена передала Нине. И самое главное: тут у тебя не будет никаких нянек с горшками. Никто к тебе без договоренности или звонка по телефону не войдет. Вот кнопки вызова персонала. Там написано, какая к кому. Ты сейчас в таком статусе, что рядом с твоей комнатой в отсеке коридора нет больше никого. Обживайся. Я тут кое-что прихватил, чтобы отметить новоселье.
Сергей достал из карманов куртки небольшую бутылку коньяка, два яблока и пакет с бутербродами.
– Заметь, меню, включая коньяк, с разрешения Волгина, что должно тебе сказать обо всем. Ты вернулся к жизни. Приступай к ней, как говорится, с богом.
Они посидели минут двадцать. Пили коньяк из кружек, ели бутерброды с колбасой, грызли яблоки. «Как в жизни», – поймал себя на полубезумной мысли Денис. За все это время после спасения он не испытал ни проблеска радости от того, что жив. Только тяжесть, боль и безнадежное понимание, что существование зависимого от всех калеки страшнее, чем смерть. И вот его наконец отпустили слабость мышц, скованность костей, напряжение то ли замирающего, то ли отмирающего мозга. Он в этом неизвестном доме, в чужой комнате неожиданно встретился с собой. Денис осторожно, недоверчиво прислушивался к самому себе, присматривался как будто со стороны. И да. Он узнавал себя: он тот, кто сам себе разрешает жить дальше и даже бороться за продолжение пути.
– И как ты собираешься расследовать то, что произошло? – спросил он у Кольцова.
