Я присел на краешек стола, обхватил её за талию, притянул, прижал к себе, что есть силы. Ощутил её тёплое дыхание где-то между своим плечом и ухом, прикоснулся губами к её волосам, пахнувшим
– Мне с тобой было очень-очень хорошо… ты меня слышишь?.. Спасибо тебе…
И, уже выскользнув от неё неверным предательским змеем, у самого порога извиняющимся голосом пробормотал:
– Тай, солнышко, мне нужно идти, хорошо? Я постараюсь тебе позвонить…
И выскочил за дверь.
Не люблю… ненавижу подобные сцены! И ненавижу себя за то, что вынужден их разыгрывать! И такие отношения тоже ненавижу! Ради чего всё это?! Ради каких там ещё высших целей, которые, как известно, никогда и ничего не способны оправдать?
И… и как же всегда невыносимо больно рвать тонкие ниточки-паутинки, которые протягиваются между людьми иногда годами, а иногда сразу же, за одно мгновение, стоит лишь сказать первое «Привет!»…
Несмотря на очень раннее утро, старомодный и трудолюбивый паромчик «Стар Фэрри» уже деловито пыхтел у причала. Я зашел на нижнюю зеленую палубу, где на неудобных деревянных скамьях дремало с десяток местных жителей. Гавань была подернута нежной утренней дымкой. Противоположный берег сонно щерился зубьями небоскребов, местами уцелевших и отливавших сизоватым блеском зеркальных стен, но большей частью полуобрушенных, изъеденных чёрным кариесом выбитых окон… Я облокотился о вытертые перила и смотрел вниз на воду, где в мягких струях, расходившихся по сторонам от тяжёлого днища-утюга, резвились оранжевые рыбки. Вдруг вдоль борта у самой ватерлинии я заметил какую-то надпись. Чтобы её прочитать, мне пришлось встать на приступок и так сильно перегнуться через перила, что лицо обдало россыпью соленых брызг.
…«Не плыви по течению. Не плыви против течения», и на втором слое «Плыви поперек него, если хочешь достичь берега», – гласили обшарпанные иероглифы.
– Эй, парень, смотри не свались за борт, – внезапно раздался откуда-то сверху добродушный голос. Я поднял голову и увидел на верхней белоснежной палубе самого настоящего капитана в белоснежной рубашке с почти такой же белоснежной аккуратной бородкой.
– А что ж вы так низко сделали надпись? Держу пари, у вас из-за неё не один десяток пассажиров пошел на корм рыбам?
– Вообще-то эта надпись не для любопытных пассажиров, – капитан весело рассмеялся. – А для меня.
– Для вас? Зачем? – удивился я.
– Да так, помогает… по жизни, – он неопределенно махнул рукой и вернулся на капитанский мостик.
«Не плыви по течению, не плыви против течения»… Интересно, Алекс, а куда плывешь ты? Что не по течению, это уж точно. И судя по тому, что сейчас ты сидишь на этом пароме, а не в какой-нибудь российской или китайской каталажке, то и против течения ты пока тоже не плыл – по крайней мере, так явно… А вот плывешь ли ты, куда тебе надо? Или туда, куда надо…
Когда паром мягко ткнулся бортом в резиновый причал и жидкая вереница пассажиров потянулась по трапу на берег, я отыскал глазами капитана, стоявшего на своём мостике, и прокричал ему:
– Мне тоже помогло! Спасибо!
Тай сказала мне, что профессор Линг жил со своей семьей на Новых территориях в небольшой деревушке, приютившейся у подножия гор чуть вглубь от побережья. Сама она в гостях у профессора никогда не была, но отыскала в дальних закоулках своего планшетника его старый адрес. Жила ли его семья по-прежнему там, она не знала. Но я был рад и этим сведениям. Хоть какая-то зацепка… В то мгновение, когда я вновь уловил ту ускользающую мысль на третьем слое, я понял – окончательно и бесповоротно – что должен встретиться с профессором. Найти его и выяснить у него
Дребезжащий монорельс с распахнутыми настежь окнами, опасно накреняясь на крутом повороте, въехал в лесную гущу, где меня тут же оглушил неимоверный гомон птиц. Просека вилась промеж уродливоузловатых стволов камфорных деревьев, мощных столпов кленов и низкоросло-раскидистых пальм и была настолько узкой, что, казалось, временами красная обшарпанная стенка вагона скрежещет о кряжистые стволы.
