Матвей всё же приехал. Ввалился в комнату в пять утра, заспанный и взъерошенный, в застиранной футболке и спортивных штанах, с фельдшерским реанимационным чемоданчиком в руках. Покачал головой – «… и как только таких извергов до техники допускают!..» – и засел за планшет. Через два дня дисплей мигнул в первый раз. Через четверо суток реаниматор вылез из-за стола, с трудом разогнул затекшие ноги и, недобро глянув на меня, предупредил: «Готово. Живой. Но если ещё раз узнаю, что пытал технику алгоритмическими стихами… Это ж такая зараза – они потом ею по сетям обмениваются. Мало того, что свой комп загубишь, так и все остальные, которые в сеть входят, могут с катушек съехать. Представляешь себе всемирную паутинку из миллионов свихнувшихся компов?..»
В общем, стихи с немецкого с той поры я переводил только от руки, для чего пришлось восстановить давным-давно, сразу после школы утерянный почерк. Но с планшетником продолжало твориться что-то неладное. Временами он зависал, выдавая зашкаливающий уровень загрузки. Иногда вежливо осведомлялся: «Хозяин, можно поработать в сети?» Что-то происходило в недрах его электронного мозга. Лексикон его стремительно обогащался. Наконец, через несколько месяцев появилась змейка – поначалу я её даже не заметил. Она умело маскировалась: на чёрном фоне её шкурка приобретала антрацитовый окрас, на белом – молочный. Она с любопытством вслушивалась в мои команды, иногда что-то подсказывала, а остальное время мирно дремала в углу экрана. Назначение её мне было неясно, но постепенно я привык к ней и стал воспринимать её не иначе, как душу своего планшетника. Разумеется, это было уже слишком. Даже для меня. Но не обращаться же со своими странными фантазиями к специалистам? Поэтому со временем я смирился, и так мы и жили вместе – и работали тоже.
За окном принялось светлеть нехотя и вяло. Небо вновь навалило на город толстое одеяло облаков, готовых в любую минуту разродиться проливным дождём, и мой неугомонный друг своей кисточкой-верхушкой продолжал размазывать в воздухе тоскливую серую акварель. Холодное дождливое лето. Я сидел у стены и смотрел сквозь распахнутую балконную дверь, как очередное утро этого дождливого лета входит в город. А, может быть, порасспросить Всеволода Валентиновича? Всё же психиатр, психотерапевт и лингвист в одном флаконе, и «наш» человек, несмотря на свою в общем-то зловещую экзекуторскую роль в качестве главы региональной спецкомиссии, которую раз в год должны были проходить все местные переводчики и которая выдавала заключения о нашей психической нормальности и, соответственно, профпригодности… ну, или направления на лечение в ту самую элитную клинику, что было равносильно смертному приговору. Другими словами, это был человек, перед которым мы были обязаны изливать душу. Да-да, именно так – обязаны. Это было прописано в наших лицензиях, тех самых бумажках, которые, грубо говоря, и были нашим разрешением на нормальную жизнь. А для тех, кто не хотел говорить – сыворотка правды. При мысли об этом моё тело невольно содрогнулось… Однажды мне дали испытать на себе её действие. Нет, вовсе не из злых побуждений. Просто для того,
Итак, мы изливали перед Всеволодом Валентиновичем свои души, но делали это вовсе не потому, что так было нужно, а потому… потому что без этого, говоря начистоту, попросту бы не выжили. Как бы мы ни хотели, как бы ни пытались строить из себя нормальных людей, скрытая до поры до времени латентная болезнь –
