Я любил приходить сюда, любил сидеть между нитяными ветвями ивы, слушать тихое журчание воды в неглубокой чаше фонтана, где в мутноватой воде между крупными белыми и зелёными глазурованными плитками колыхались-стелились изумрудные пряди водяного мха. Вскоре я познакомился со всеми, сдружился с Хананием и Мишаэлем, которые привели меня сюда. Новые люди здесь появлялись редко. Вполуха я вслушивался в их разговоры о каком-то едином боге, добром и вселюбящем. Меня не трогали. Радушно приветствовали, угощали маслянистым травяным настоем или горячим финиковым вином, которое подогревали тут же, на каменном очаге, специально для меня, жалостливо глядя, как я кутаюсь в тёплый шерстяной плащ, сотрясаясь в мучительном ознобе. Только один раз Ханания, не выдержав моей отстранённости, подскочил ко мне, принялся стучать маленьким смуглым кулаком по моей грудной клетке и с горячностью и отчаянием кричать:
– Ну же, Накиру, разве ты не слышишь, как ОН стучится в твоё сердце?! Открой ему дверь, впусти его в свою душу!.. Прими его! Ты слышишь, как он стучится?!
Но Даниил, как звали того невысокого коренастого мужчину с дружелюбным лицом, остановил его.
– Не нужно торопиться, Ханания. Каждый человек идёт к богу своей дорогой. И думается мне, что Накиру предстоит пройти очень долгий путь, верно?
Я пожал плечами. Долгий путь? Кто знает… и кто знает, не теку ли я подобно великой перевёрнутой реке Евфрат в обратную сторону?..
– Мальчик мой, ты похож на озлобленного уличного щенка. Для чего ты всюду носишь с собой кинжал? И не снимаешь его даже здесь? Разве здесь тебя могут обидеть? Разве ты чувствуешь среди нас какую-то опасность?
Я дёрнулся и машинально нащупал рукоять кинжала.
– Я знаю, мир вокруг нас полон насилия. Но, отвечая насилием на насилие, ты лишь умножаешь зло.
– А мне плевать, что я там умножаю. Они отняли у меня всё! Отца, мать, мою любимую… И я не собираюсь прощать им…
– Всё? – перебил меня Даниил. – Насколько я знаю, твои родители оставили тебе щедрое состояние. Ты богат.
– Мне не нужны эти проклятые деньги! Они не приносят мне ничего – ни счастья, ни любви!..
– Вот видишь, – мой собеседник мягко положил руку мне на плечо. – Ты сам уже многое понял. Так и насилие – оно не принесёт тебе ничего. Ни любви, ни счастья. Оно лишь приумножит твою злость и боль. Я знаю, пока ты этого не понимаешь и не согласен со мной. Когда-то я сам был таким, как ты. Но, я думаю, со временем ты поймёшь, что лишь добро множит добро, а любовь множит любовь. Понимать – это же твоя профессия… – и он тепло улыбнулся.
Даниила любили все. Да и невозможно было не любить этого скромного и улыбчивого человека. Его глаза излучали такой мощный свет, что, казалось, внутри у него горит неугасимое яркое пламя… пламя любви к людям и искренней веры в своего отречённого от себя и жертвующего собой бога. Сюда, во дворику реки, он вырывался нечасто. Но иногда мы сталкивались с ним в летнем дворце, где располагалась царская канцелярия и где он часто бывал по долгу службы как личный царский советник и прорицатель, поставленный Навуходоносором «главным начальником над всеми мудрецами Вавилонскими»[31]. Несколько раз он приглашал меня прогуляться с ним, и мы долго бродили по узким улочкам старого города и говорили обо всём. Мне нравилось разговаривать с этим мудрым человеком. Он не пытался говорить со мной о своём боге, но его слова почему-то бередили душу и успокаивали одновременно. После этих встреч у меня в голове начинала роиться туча вопросов, но голодная гиена-тьма на время трусливо отступала, давая мне передышку.
Я возвращался домой далеко за полночь, стараясь засиживаться допоздна в какой-нибудь дружеской компании. Отпускал спать прислужницу, долго стоял под струёй горячей воды, вытекавшей из пузатой медной бочки, которая громоздилась во дворе на высоких козлах и за день докрасна раскалялась под палящим солнцем. Выпивал обжигающий настой с мёдом, жгучим имбирём и миррой, чтобы хоть ненадолго загасить внутренний холод, бросал в высокий глиняный кувшин, стоявший в углу спальни, очередной круглый камешек… ещё один день без неё, без воздуха, без жизни… и сворачивался тугим калачиком под толстым шерстяным покрывалом в безуспешной попытке скрыться от окружающей меня тьмы. Но, стоило мне лишь закрыть глаза, как ненасытная гиена-тьма подкрадывалась к моей кровати, обдавала леденящим дыханием, ложилась холодной каменной плотью на грудь, и меня вновь захлёстывала волна знобящей тревоги.
Тревога, тревога, моя подруга, моя возлюбленная, моя жена, когда же ты отпустишь меня из своих цепких до боли объятий?
Аэропорт Нью-Нью-Йорка был огромным, гулким и пустым. Построили его с поистине имперским размахом – ещё бы, в самой крутой стране мира всё должно быть самым крутым, в том числе и аэропорт – хотя при нынешнем международном трафике вполне хватило бы терминала раз в сто поменьше.
Сотрудник паспортной и таможенной службы в одном лице, дюжий рейнджер кровь с молоком, взирал на нас с нескрываемым подозрением.
