Мир за стенами терминала превратился в единообразную грязно-серую массу, словно его взбивал гигантским миксером свихнувшийся повар-исполин. Мелкие камни, массивные ветви, пластиковые стаканчики и прочий мусор с глухим стуком обрушивались на стекло – казалось, ветер был в ярости оттого, что в этом мире сохранился последний уголок тишины и спокойствия, и стремился во что бы то ни стало прорваться вовнутрь. Но сейчас меня мало беспокоил надвигающийся катаклизм. Да пусть хоть весь мир начнёт рушиться за стенами этого терминала, мне нужно закончить разговор с этим человеком, нужно разобраться, понять…
– Не готовы? Но почему?
– Да потому что понимание, подлинное, глубокое, искреннее понимание всегда несёт с собой слабость. Неужели ты, переводчик по рождению и по профессии, до сих пор этого не понял? Гораздо легче отстраниться, отгородиться высокой стеной, уверить себя в своей самодостаточности. Помнишь, как там у братьев Стругацких… «они способны на любые крайности, на самую крайнюю степень тупости и мудрости, жестокости и жалости, ярости и выдержки. У них не только одного: понимания. Они всегда подменяли понимание какими-нибудь суррогатами: верой, неверием, равнодушием, пренебрежением. Как-то всегда получалось, что это проще всего. Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться, чем понять. Проще плюнуть, чем понять…».[40] И, знаешь, на самом деле, проще даже полюбить, чем понять. Люди слишком слабы, чтобы захотеть понять друг друга. К настоящему пониманию – к
– Чтобы позволить себе быть слабым, нужно сначала стать сильным?
– Да, сынок, именно так. Слабость без внутренней силы – это всего лишь гниль. Или беспомощность. Или зло.
– И вы хотите сказать, что мы, переводчики, вместе с пониманием несём с собой такую слабость? Подрываем наши нации изнутри, размываем национальную идентичность и всё остальное, в чём обычно нас обвиняют?
– Не суть важно, что вы, переводчики, с собой несёте, – его голос внезапно зазвучал неприкрытой язвительностью, – Вопрос в том, что у вас хотят и способны взять. Или что вам разрешают дать. И ты, мой мальчик, прекрасно знаешь, что случается с теми, кто хочет дать людям больше, чем они хотят или могут взять. Все эти миссии, пророки, еретики и прочие
– Но она нужна мне! – вскинулся я.
Теперь мы уже смотрели друг на друга, как два непримиримых врага. А ведь и впрямь, Алекс, нужна ли тебе эта башня? Какое понимание ты хочешь дать людям, если сам не сумел понять ту единственную женщину, которую ты любишь? Неужели этот церковник прав, и полюбить действительно проще, чем понять? И снова, как всегда, когда я вспоминал об Але, меня захлестнула волна глухой боли. Дать людям понимание… я криво усмехнулся… ну-ну, попробуй.
– И я сделаю всё, чтобы она была построена.
Мой собеседник поднялся, будничным жестом достал из кармана брюк носовой платок, протёр им покрытый испариной лоб и, как ни в чём не бывало, кивнул мне:
– Мы будем всячески содействовать тебе в твоих поисках, переводчик. И будем всячески противодействовать тебе в достижении твоей цели…
Кстати, ты не находишь, что здесь становится слишком душно? Кажется, отключилась система кондиционирования…
…Действительно, здесь становится слишком душно. Я стряхнул с себя остатки сна, выдернул из ушей импровизированные беруши, которые перед посадкой в самолёт второпях скатал из оторванных от носового платка полосок ткани и предусмотрительно засунул в уши в целях собственной безопасности – я сомневался, что моё сознание сможет выдержать ещё одну атаку многоязычного спрута. Но в хвосте этого старого лайнера двигатели гудели так интенсивно, что я не слышал даже богатырского храпа своего соседа-украинца, крепко спавшего в соседнем кресле. Тяжёлую тушу самолёта мягко потряхивало на воздушных волнах.
Я вставил в уши наушники и включил старый русский рок – специально ради него изучил в своё время старорусский…
Я не выдержал и начал тихо шептать вслед за Бутусовым.