– Чего ты заладил со своей революцией! – накинулся на него Усольцев. – Какая революция? Ради чего и для кого? Вот в Европе поиграли в революции, увидели залитые кровью площади, горы изуродованных и обезглавленных трупов и сразу выздоровели. Решили, что такой ценой слишком дорого платить за свои требования, надо научиться как-то иначе это делать, цивилизованно. Научились. А мы ничему не учимся! Мы терпим-терпим, пока шкив не лопнет, а потом уж вымещаем гнев на баррикадах. На любом вымещаем, кто подвернётся! А всё оттого, что нельзя так терпеть. Всё плохо, когда не в меру, и вот так безмерно терпеть, как мы терпим, нельзя. Надо детей нынешних, пока они ещё не уподобились нам, отучить как-то от такого патологического терпения. Срочно какую-то школьную дисциплину ввести и внушить им, пока не поздно, чтобы они не позволяли так собой манипулировать и помыкать, как мы позволили, чтобы хоть одно непотерянное поколение у нас наконец-таки появилось! А революция твоя людям ничего не даёт. На смену вчерашней зажравшейся власти придёт новая голодная, которая первым делом начнёт отъедаться и жирком обрастать. Что обычно делает революция? Останавливает страну в своём развитии, отбрасывает её на несколько лет назад. Что она даёт людям? Перевёрнутые трамваи, толпы пьяной швали, разгром винных складов, вседозволенность. Такой «карнавал», конечно же, ослепляет и отвлекает от серых будней, но они рано или поздно наступят. И что тогда? Похмелье и разочарование. Всегда после революции на смену общественным надеждам приходят насилие, порабощение и ненависть. Это почти закон физики: после каждой революции надежды целого поколения сметены, идеалы растоптаны. Потом революция начинает пожирать своих героев. Безо всякой причины и цели. Только потому, что раскрутившийся маховик требует новых жертв, а машину смерти нужно хоть чем-то питать. Революционеры – это фактически мертвецы. Они умирают на баррикадах, потому что совершенно не умеют жить. Для революции хорош только тот, кто умер. Желательно на баррикадах и желательно как-нибудь помучительнее, чтобы кишки там выпустить или под пытками. Если умер естественной смертью – фи, на подвиг не тянет. Че Геварра был незаменим на баррикадах, в уличной потасовке, в поножовщине. Но когда революции и бойни закончились, а его назначили министром, он совершенно растерялся и всё завалил. Он не умел жить! Просто жить. Он умел только карабкаться на баррикады и призывать туда других. Он умел убивать и умирать, а жить самому и помогать это делать другим – нет.
– Зато он был против тиранов!
– А чем так страшны тираны? Когда дети слишком малы, родители могут им диктовать свою волю. Но дети вырастают, и родители начинают разговаривать с ними на равных, на одном языке. Так и общественные отношения переходят от тирании к демократии в зависимости от того, с кем власти приходится иметь дело: с наивными и взбалмошными «детьми» или со зрелыми и ответственными «взрослыми». А революционеры – это всегда «дети». Они сколачивают революционные отряды, которые, получив почти безграничное право громить и карать, быстро перерождаются в настоящие государственные банды, которые грабят и убивают налево и направо «во имя светлых идей революции», распихивая награбленное по карманам. В революционных рядах всегда окапывается масса экстремистов и просто обычных безыдейных уголовников. Их романтизм и «робингудство» очень быстро перерастают в реки крови и хаос бессмысленных убийств, самые лучшие намерения превращаются в грязь и смерть. Свобода превращается в распутный бред, высшими завоеваниями нового строя становятся легальный порнобизнес, эротомания, водка рекой, марихуана на каждом углу с милицейской «крышей», бои без правил, вседозволенность, беззаконие и прочие «излишества всякие нехорошие». У нас в стране, например, свобода всегда только так понимается. И вскоре вожди революции вынуждены заново наводить порядок во ввергнутом ими же в хаос обществе, усмирять самых «горячих и преданных» революционеров. Государство – монополист насилия: оно исключает любое насилие, кроме своего, которое встроено в его системы власти. После революции любому государству приходится арестовывать кучу граждан, то и дело менять зажравшееся начальство, которое с непривычки быстро сходит с ума от полученных полномочий. Поэтому и тридцать седьмой год у нас был, когда репрессии окончательно похоронили образ СССР как оплот свободы и демократии.
