Кроме того, по наблюдениям Тилли, «формирование системы государств, разделение военного образа жизни и гражданского и разоружение гражданского населения – все это обострило различия между войной и миром». Таким образом, война (и, соответственно, мир) оказалась под тем или иным контролем: у нее были четкие начальные и конечные точки, а государства гораздо тщательнее взвешивали все «за» и «против», рассматривая возможность вступления в войну. Поэтому Пауль Шредер, отчасти опираясь на наработки Хайнца Духхардта, отмечает появление в XVIII веке «у субъектов, участвующих в международной политической игре, способности упорядочивать свои взаимоотношения и систему в целом, дабы избегать войны или сокращать ее масштабы, увеличивая возможность мирных решений». Шредер выдвигает следующую гипотезу: «В целом применительно к международной политике XV, XVI и XVII веков можно утверждать, что большинство потенциальных войн превращались в реальные, а большинство кризисов в сравнительно короткое время оборачивалось войной». Однако в XVIII и XIX столетиях все активнее «наблюдается возникновение более стабильной и всеобъемлющей государственной системы, в которой не только присутствуют постоянные игроки, более эффективные и общепризнанные правила, практики и институты, но и появляется более значительный потенциал управления международной политикой с избеганием открытых войн. Большинство войн, назревавших в XVIII веке, в итоге так и не начались, а в следующем столетии эта тенденция усилилась: большинство кризисов так или иначе получали успешное разрешение». По наблюдениям Джека Леви и его коллег, «на смену характерным для Средневековья войнам, которые затевались из соображений личной чести, мести или обогащения монархов и аристократов… все больше приходило применение силы в качестве инструмента воздействия для достижения политических целей»[81].
По мере перехода войн под политический контроль они стали происходить реже. Но при этом, как отмечает Тилли, «война становится более интенсивной и разрушительной – начавшись, продолжается дольше»[82]. Эти обстоятельства могли усиливать осторожность правителей в решении вопроса о вступлении в войну. В промежутке с 1815 по 1854 год, после череды затратных войн континентального масштаба, Европе удалось вступить в беспрецедентную эпоху почти полного отсутствия международных военных конфликтов, а затем, с 1871 по 1914 год, состоялся еще один период почти полного затишья, который был еще продолжительнее. По наблюдению Эвана Льюарда, несмотря на эпизодические гражданские войны, эти два продолжительных периода мира в Европе продемонстрировали впечатляющие перемены в сравнении с предшествующими эпохами, когда крупные государства постоянно воевали друг с другом[83].
Одновременно происходили интересные изменения в способах обоснования войны. В ранний период истории Европы, отмечает Льюард, какого-либо оправдания войны, похоже, не требовалось: война считалась «славным предприятием», «нормальной характеристикой человеческого существования, излюбленным времяпрепровождением государей и высшей аристократии». Однако примерно к началу XVIII века настроения сильно изменились: правители обнаружили, что от них «ожидают заявлений о миролюбии и стремления избегать ужасов войны», даже если государи по-прежнему успешно изыскивали надуманные причины для войны и, подобно королю Франции Людовику XIV, продолжали видеть в ней «блистательный путь к славе». Представление о войне как о норме, почетном деле и в некоторых аспектах желанном начинании сохранялось, однако, как отмечает Льюард, политические лидеры все больше «считали необходимым заявлять, что война была им „навязана“». Кроме того, крепло представление о том, что война должна быть «справедливой», хотя, как признает Джеффри Паркер, люди по-прежнему считали «своего бога повелителем сражений и не слишком увлекались пацифизмом»[84].
В рамках этой тенденции война (по меньшей мере в отдельных местах) теперь рассматривалась в большей степени как особый и при этом крайний способ достижения желательных политических целей, а не как норма жизни. Именно таким был один из ключевых выводов, к которому пришел прусский офицер Карл фон Клаузевиц, в 1832 году опубликовавший трактат «О войне». Центральным тезисом этой важной работы был общеизвестный афоризм «Война есть только продолжение политики иными средствами». Война для Клаузевица не являлась самоценной сущностью: не будучи «чем-то автономным», она выступала просто – всего-навсего «инструментом политики»[85].
