Более того, истоки войны в Европе, по-видимому, никоим образом не связаны с милитаризмом немецкого общества или немецкого национального характера. В определенной степени милитаризм (зачастую весьма брутального толка) был устойчивым явлением в Германии после Великой войны, о чем свидетельствуют квазивоенные движения 1920-х годов, такие как уличные бойцы Фрайкора. В целом милитаристский облик принимали также ритуалы и организация нацистской партии и ее вспомогательных структур наподобие гитлерюгенда: хотя в 1930-х годах Гитлер мог произносить речи о мире, эти выступления порой звучали нелепо, поскольку предназначались для выстроенных в боевом порядке людей в полном военном обмундировании. Впрочем, милитаристские шоу обладают привлекательностью для многих или даже почти для всех, но зрелище совершенно не обязательно подразумевает войну. В конце концов, нацепить на себя униформу с нашивками, пройтись парадом в военной экипировке, размахивать флагами и организовывать массовые зрелища – все это можно обнаружить где угодно: от походов бойскаутов до празднований Дня независимости США, ритуалов ку-клукс-клана или тайных обществ, первомайских демонстраций и церемоний во время Олимпийских игр. Для нас нацистская версия милитаристского шоу выглядит зловеще, поскольку мы знаем, к чему это все привело[177]. За проявления милитаризма в Германии действительно во многом принимались пустяковые вещи. Как отмечает Роберт Уэйт, подавляющее большинство ветеранов Первой мировой пошли мирной стезей гражданской жизни, а не вступили в Фрайкор, а нацистская партия на протяжении большей части первых 12 лет своего существования была маргинальной группой, вызывавшей смех. И даже несмотря на определенную популярность ярких романов Эрнста Юнгера, в чем-то напоминающих приключения Рэмбо, главным бестселлером в истории немецкой литературы стал антивоенный роман Эриха Марии Ремарка «На западном фронте без перемен», изданный в 1929 году и разошедшийся в Германии тиражом более 2 млн экземпляров[178]. А Гитлер и нацисты, несмотря на уже отмеченную пафосную риторику и ритуалы, все эти факельные шествия и парады, размахивание флагами и торжественные церемонии, так и не смогли заставить немецкий народ воспринимать войну без ужаса и дурных предчувствий. Люди действительно с полной искренностью приветствовали мирные рассуждения об «общегерманской обескровленности», но в 1930-х годах Германию подталкивал к войне не милитаризм, а Гитлер.
Кроме того, исторический опыт показывает, что тоталитаризм способен функционировать без войны и необязательно ведет к войне. Многие мыслители послевоенного времени, в том числе Джордж Оруэлл на страницах своего знаменитого романа «1984», были склонны связывать два эти феномена. Однако если бы не маниакальное экспансионистское рвение Гитлера и его экстремальная готовность к риску, даже тоталитарная нацистская Германия не вступила бы в войну – и, возможно, в той или иной форме осталась бы на карте Центральной Европы до наших дней.
Стоит добавить, что выдающиеся личности, похоже, могут оказывать принципиальное влияние на ход истории. Историософская теория «великого человека» Томаса Карлейля и других мыслителей оказалась, в сущности, несостоятельной, и сегодня, как отмечает Иоахим Фест, мы склонны «отводить личности малое место по сравнению с интересами, отношениями и материальными конфликтами внутри общества». Однако в случае с Гитлером «конкретный человек в очередной раз продемонстрировал колоссальную власть отдельного человека над историческим процессом… Своим грандиозным произволом он тоже делал историю – способом, который даже в его время представлялся анахроничным»[179].
Наконец, вполне возможно, что политика умиротворения агрессора приобрела незаслуженно дурную репутацию. Сторонники умиротворения, такие как премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, почти все делали правильно, и их стратегия примирения вполне могла сработать с любым другим лидером Германии и предотвратить войну. Как сказал Чемберлен в момент Мюнхенской конференции 1938 года, ключевой вопрос заключается в том, какова «цель политики [Гитлера] – расовое единство» или «господство над Европой». Чемберлен не угадал – прав оказался его политический оппонент Уинстон Черчилль. Однако усилия Чемберлена все же не были совершенно нерациональными, особенно ввиду непревзойденной способности Гитлера лгать. Не будь Гитлера, сегодня мы бы могли считать Чемберлена выдающимся провидцем, а Великая война 1914–1918 годов, возможно, оправдала бы свое право называться войной, которая покончит со всеми войнами. Иными словами, те, кто в 1914 году выдвигал отчаянно оптимистичные лозунги и зачастую подвергался насмешкам, теперь могли бы считаться провидцами по меньшей мере в своем стремлении отправить в небытие одну разновидность войны – европейскую войну между развитыми странами. В таком случае сегодня мы бы праздновали столетие мира на континенте или воспринимали бы это как нечто само собой разумеющееся[180].
