Наконец, вполне возможно, что Германия и европейские державы, придерживающиеся политики умиротворения, могли бы достигнуть договоренностей, так или иначе приемлемых для всех. После Великой войны у Германии действительно были поводы для недовольства, которым Дэниел Баймен и Кеннет Поллак дают следующую общую характеристику: «Народ Германии питал отвращение к Версальскому договору. Большинство считало, что Германия должна перевооружиться, вернуть свои отторгнутые в Версале восточные территории и потребовать интеграции с Австрией и населенной немцами Судетской областью». Но большинство этих обид сами по себе не могли привести к новой мировой войне, потому что победители – в особенности британцы – позже сами пришли к убеждению, что условия Версальского мира были неоправданно и неразумно жесткими. В связи с этим они либо помогали Германии устранять причины ее недовольства, либо пассивно наблюдали, как немцы в одностороннем порядке меняют условия мира в свою пользу. В итоге Германии не только было позволено не выплачивать репарации, не исполнять обязательства, предусмотренные статусом виновника развязывания войны, вновь овладеть территориями вдоль французской границы и перевооружиться, но и вдобавок захватить земли, которые прежде никогда ей не принадлежали, – Австрийскую Республику и немецкоязычные области Чехословакии. Что касается ключевого из остававшихся вопросов – требования о возвращении немецких земель, отданных Польше, – то победители также были готовы работать над мирными компромиссами по тем областям, где проживало значительное количество немцев. Победители оставались открытыми для таких решений даже
Если, вопреки всем обстоятельствам, величайший катаклизм в истории произошел лишь потому, что такова была воля одного впечатляюще умелого, удачливого и решительного человека, то это утверждение явно влечет за собой ряд значимых выводов. Например, оно подразумевает, что Вторая мировая война в Европе не была продолжением Первой мировой. Во многих отношениях Первую мировую можно рассматривать как нечто вроде «естественной» войны: она была в планах и могла вырасти из различных конфликтов, участники которых ожидали или даже жаждали войны. Вторая мировая, напротив, ни в коей мере не была неизбежной. Она не произрастала из «семян», посеянных Первой мировой войной, международная «система» накануне Второй мировой была достаточно стабильной, а ее институты – работоспособны[176]. Чтобы война началась, потребовался удачливый и чрезвычайно искусный инициатор, которому подвернулись легковерные и несообразительные противники.
Еще один вывод заключается в том, что 1920–1930-е годы были не так уж нестабильны. Как и в любую эпоху, в этот период было множество обид и проблем. Однако ужасная война, завершившая эти два десятилетия, была не естественным следствием их специфики, а результатом исключительно успешных махинаций одного человека. Таким образом, Веймарская республика и пресловутая (и при этом преувеличенная) распущенность Германии в этот период не были чем-то неодолимо скверным и не являлись важными причинами Второй мировой. Веймарская демократия, возможно, была достойна не меньшего восхищения и была не менее жизнеспособна, чем та разновидность демократии, которая после Второй мировой восторжествовала во Франции. Если бы восстановлением порядка в Германии Веймарского периода занялся не фанатичный агрессор типа Гитлера, а консолидирующий лидер наподобие Шарля де Голля, то эта эпоха стала бы восприниматься просто как яркий период бурного развития демократии (нечто подобное пережила Россия в 1990-х годах в эпоху Ельцина). Вторая мировая не была обусловлена и экономическим кризисом 1930-х годов. Проблемы в экономике, возможно, помогли Гитлеру прийти к власти, но война началась уже после того, как он явно вывел страну из депрессии и сделал экономическую ситуацию комфортной.
