— О, прошу, я всего лишь тренируюсь в будущей роли, — я бросила портрет куда попало и скрестила руки под этим нелепым гнездом кремовых локонов, которое мне пришлось носить, — пыткой была лишь немного меньше, чем душная тяжёлая бродированная3 мантия. — Если жена не может говорить плохо о муже, то какие радости ей остаются в браке?
Риса вздохнула, как делала это каждый день последние десять лет, только теперь она ещё и вплетала своё раздражение на мой счёт в вязание. Ещё одна шаль в цвет нашего дома, судя по бледно-зелёным рядам, которую она вытаскивала из плетёной корзины на полу, чтобы положить рядом с собой на золотое бархатное покрывало.
Я встала, спрыгнула с места, взяла её спицы из корзины и протянула их её больным от подагры пальцам, прежде чем снова сесть. Молчаливое извинение за каждый презренный комментарий, который я позволила себе за последние две недели в этой дороге.
И за те, что ещё впереди.
Я не могла иначе.
Мать называла меня сварливой, упрямой или похуже каждый раз, когда приходилось проводить со мной больше десяти минут. Долгое вынужденное терпение моего общества в карете не улучшало её строгую оценку, а скорее уменьшало моё желание доказать обратное. Бедная Риса была зажата где-то посередине.
— Отвратительно, — продолжала мать, глядя на поля с коричнево-зелёными колосьями пшеницы, которые уже не казались чем-то новым, так что слово было, скорее всего, очередной своевременной оценкой её неприятной дочери. — Союз Дома Брисден с короной — столько же честь, сколько благословение, даже для избалованного существа вроде тебя.
Моё горло сжалось.
О, да, леди Брисден всегда была готова дать мне всё, о чём я никогда не просила, и ничего из того, чего я так отчаянно желала. Её объятие было в тугости моих шелковых корсетов. Её ласка — в богатой ткани моих платьев. Её поцелуй — в зелёном камне, вставленном в золотую оправу на груди.
— Избалованная по твоему желанию, мама, — сказала я. — Ты, конечно, не станешь винить дочь за ошибки родителей в её воспитании?
— Всегда такая сообразительная в ответах, — глаза матери сузились, редкое проявление эмоций, совершенно неуместное на её обычно строгом лице. — Мне следовало позволить Рисе приложить ремень к твоей заднице.
Я сместилась, дыхание участилось от внезапного образа удара по спине кожаным ремнём. Какую боль это причинит? Жгучее жжение? Или скорее холод, распространяющийся по телу? Я не знала.
Боль была чужой.
— Возможно, и следовало, — бросила я вызов, будто готовясь поднять юбки перед Рисой, хотя я была на голову выше старой женщины. — Почему ты этого не сделала?
Что-то беспокойное закрутилось в груди, пока я ждала ответа. Замечание по поводу моей наглости, упрямства, непослушания. Что угодно! Как насчёт отсутствия у меня пениса? Она не жаловалась на это уже месяцы.
Мать лишь сжала губы.
Холод. Отчуждение. Молчание.
Как… разочаровывающе.
Я наблюдала за этой женщиной, которая меня родила — и при этом с огромным трудом, если верить словам Рисы. Тусклый свет, играющий на жемчужной косе матери, лишь подчеркивал её седые волосы, а сжатые челюсти искажали её королевские черты. Ещё хуже было то, что я всё равно находила её красивой, с природной грацией, которая, должно быть, когда-то вызывала зависть всей знати.
Когда, казалось, не осталось больше о чём спорить, я убрала локон с лица. Те мои беспорядочные кудри, что уже уложила Риса, были укрощены теми же жемчужными шпильками, что носила мать. Она даже не замечала их, вероятно, потому что для этого пришлось бы посмотреть на меня. Что ж, можно снять их.
Я вытащила одну из шпилек, опустив её на покрывало. Зачем я их вообще выбрала? Как бы мать ни любила жемчуг, он никогда не выделялся на фоне моих белоснежных волос.
— Но я согласна, — сказала я после бесконечных минут неловкой тишины. — Эта помолвка — благословение. Для короны, разумеется.
В конце концов, Тайдстоун оставался последним оплотом между безжалостной местью Ворона и столицей Дранады — Аммаретт. Тогда как некоторые человеческие лорды уже принесли присягу узурпатору, который теперь возглавлял этих черноволосых колдунов и ведьм, отец оставался непреклонен в отражении их атак. Что может быть лучше для сохранения верности лорда Брисдена королю Барату, чем объединение домов?
— Ты должна поблагодарить своего отца за устроенную этим союзом свадьбу и за всё, что он тебе дал, — мать махнула рукой по изысканному интерьеру нашей кареты, вероятно, напоминая обо всех удобствах, которые были мне предоставлены вместо хотя бы одного доброго слова от родителей. — Поистине, Галантия, здесь нет места для твоего уныния.
— Уныния?
Сдерживая смех, я провела рукой по тонким золотым нитям, украшавшим моё платье слоновой кости, каждая строчка тщательно размещена, чтобы подчеркнуть ценность моего чрева. Если уж на то пошло, я с нетерпением ждала жизни вдали от молчаливого разочарования отца и словесного презрения матери.
