— Сдаюсь! — сказал Ракитин. — Записывайте меня в несообразительные.
— Недолго барахталась пташка! Ваша фантазия слишком узко сфокусирована. Вы даже на цыпочки привстать не захотели. Но не серчайте за нотацию, я перестаю морочить вам голову. Я предлагаю вам квартиру. Половину коттеджа. В жилгородке нашего завода. Отчимов проинформировал меня, в каком вы положении. На носу зима, а у вас дровяная печь, примус, корыто и, извините, туалет во дворе. Ваша супруга ездила смотреть. Первый ее возглас: «Это хоромы!» Такие хоромы мы предоставляем всем нашим специалистам после двух лет работы.
На Ракитина изливался поток теплых, убаюкивающих слов. «Тен меня покупает!» — решил он. Ничего другого не пришло в голову, только это. Чтобы он не копал дальше, не мельтешил, а, обнаружив неприглядное, помалкивал. Чтобы он видел в Тене своего благодетеля.
— У вас ведомственное жилье, при чем здесь я? — возразил Николай Петрович сдержанно, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу.
— И это вместо благодарности! Мы иногда выручаем горком, так что мое предложение в порядке вещей. Это не услуга, требующая ответной благодарности.
— Спасибо. Вы очень добры и заботливы, — сказал Николай Петрович, придавая голосу радушие. — Но мне обещал квартиру Абдуллаев.
— Осведомлен. Осведомлен и о времени, в течение которого вам придется ждать. Зима у вас будет похожа на зимовку. Зачем вам неудобства, если их легко можно избежать?
«Затем и выбираю, что подарков не беру! — с радостью подумал Николай Петрович. — Ваш коварный ход разгадан. Я не приму от вас квартиру».
— Абдуллаев говорил о едином для города порядке предоставления квартир. Обходить установленный им порядок не имею права. Он сочтет, что я словчил, а я дорожу его мнением о себе.
— Вам виднее. Признаться, я ожидал отказа и потому начал с вашей супруги, торопясь заручиться ее поддержкой. Передумаете — звоните.
Стыд и злость снедали Николая Петровича. Неужели каким-нибудь намеком он дал понять, что его можно купить? «Нет, гражданин Тен, как ни глубоко вы прячете концы, я их найду. Ни за что ни про что квартиру на блюдечке с голубой каемочкой не подносят. Да я бы прыгал до потолка, исходи предложение от Абдуллаева. Какой вы тонкий гуманист, Иван Харламович! Только я поступлю еще тоньше, я вашей квартиры не возьму!» — говорил себе Николай Петрович.
— Когда мы переезжаем? — спросила Катя вечером.
— Не скоро, — охладил ее пыл Николай Петрович. И посвятил супругу в свои поиски-догадки.
— А! — сникла она. Она готова была взять ордер и в этом случае. — Что ж, раз ты так считаешь…
— Я так считаю. — И Николай Петрович счел, что вопрос исчерпан. Но через день Катя как бы невзначай поинтересовалась:
— Слушай, а что тебе мешает взять квартиру и преспокойно продолжать свое дело? Ты имеешь право на жилище, я тоже. Мы оба много работаем, и у нас должны быть нормальные условия.
— Потерпи, — попросил он. — Квартиры, как ты знаешь, предоставляются гражданам по месту работы. И о своем конституционном праве на жилище я буду говорить с Абдуллаевым, но не с Теном.
— Ты у меня очень правильный человек, — сказала она то ли с сожалением, то ли с вызовом.
Николай Петрович проглотил пилюлю, а потом долго и нудно растолковывал ей, что должностные лица вообще не должны принимать даров.
— Все это я знаю, — сказала Катя с минорностью в голосе. — Но нам нужна квартира.
В ноябре в Карагачевой роще вошли в силу листопады. Порывы ветра вызывали желтые ливни. Листья шуршали и хрустели, на земле образовался толстый мягкий слой, в котором утопала нога. Мы ходили в рощу почти каждый вечер, наслаждаясь кружением падающих листьев, золотистыми, оранжевыми и бурыми цветами исключительной чистоты и сочности. Говорили мало. Мы как бы заново привыкали друг к другу. Когда Катя уставала, садились прямо на листья. Это была естественная перина, только хрустящая.
В этот раз мы заканчивали обход рощи в сумерках. Вскоре должна была начаться наша улица. Она упиралась прямо в рощу. Впереди возникли три мужских силуэта. Они сместились в нашу сторону. Это были долговязые молодые парни. Я подумал, что они остановятся под первыми же деревьями, чтобы выпить на природе.
— Кажется, им от нас что-то надо. Будь осторожен! — В торопливый шепот Кати вкралась тревога.
Я оглядел смещавшиеся к нам фигуры. На всех троих были темные джинсовые костюмы. А вот обувь была разная: кеды, кроссовки и желтые сандалии.
— Ладно, — сказал я Кате. — Чего там!
— Я таких укладывал в штабеля! — раздался задиристый голос.
Катя вцепилась мне в руку, почти повисла на мне. Теперь троица была совсем рядом. Средний парень, высокий и поджарый, был русский, а два его спутника — корейцы. Я увидел веснушки, узкие глаза и маленькие, приплюснутые носы корейцев. Русский шагнул к нам, беря инициативу на себя.
— Эй, вы! Есть разговор.
— В чем дело? — сказал я, отстраняя Катю за спину.
— В тебе, парнишечка! — засмеялся один из корейцев.
