Он непроизвольно ступил назад, словно увидел занесенный для удара кулак, но тотчас взял себя в руки, жестом пригласил меня в дом и пошел впереди, уверенный, что я следую за ним. Скромность обстановки его просторного коттеджа теперь казалась мне ханжеской. Даже «стенки» приличной не приобрел, даже ковра, на котором приятно было бы задержать взгляд.
«Ну, показушник, погоди!» — клокотало во мне. Он не стал ждать, он проявил участие. Зажег люстру, подвел меня к ней, одну руку водрузил мне на затылок, ладонью другой коснулся подбородка. Повернул лицо к свету. Бесстрастно объявил:
— Ничего страшного. Если бы вы не были женаты, я бы произнес заезженную фразу: «До свадьбы заживет». Выкладывайте, где, кто, за что?
— Вы посулили пряник, но я не взял его. Тогда вы огрели меня кнутом. Зачем вы себя компрометируете?
— Может быть, это вы себя компрометируете? — произнес он спокойно и печально. — И мне, позвольте, ужасно хочется знать, что я совершил предосудительного? Недозволенного? Но я думаю, что и мое, и ваше любопытство в свое время будет полностью удовлетворено. Возможно, это случится скоро. Знаете, мне не нравится ваша бровь. Она рассечена. Хулиганье — каково оно из себя? Безусое? Пьяненькое? Самодеятельность или профессионализм? Сейчас я приглашу хирурга со «скорой», и он наложит вам шов. Вы уже звонили в милицию? Напрасно. Для товарищей из милиции нет ничего ценнее свежего следа. Но вы вместо этого решили все расследовать сами. Самому схватить злоумышленника за руку — в этом что-то от инстинкта охотника. Или я ничего не смыслю в людях, или вы индивидуалист. Как, впрочем, и я. Вот вы здесь не отдышитесь никак, хотя за вами давно никто не гонится, и мне, по вашей логике, должно быть стыдно. Я должен пребывать в совершенном замешательстве, сраженный наповал вашей прозорливостью, — она граничит с ясновидением, только так. Я должен каяться и твердить: «Я больше не буду». А мне не стыдно, дорогой мой молодой и прыткий оппонент. То есть за себя нисколько не стыдно. А за вас стыдно. Но все это давайте отложим на потом. Сложно выяснять отношения, не оперируя фактами. Мы не призраки, мы люди из плоти и крови. Вы свою главную мысль высказали, я тоже. Вы негодуете, мне за вас стыдно. Как же нам сблизить столь разные позиции? Значит, не сейчас. Вначале давайте дадим слово ангелам-хранителям общественного порядка. Пусть они начнут поиск. То, чем вы занялись по своей инициативе, от вас никуда не уйдет.
Иван Харламович позвонил в два адреса и говорил с исчерпывающей ясностью человека, привыкшего давать четкие указания. «Хитер, ой, хитер! — думал я. — И не теряется, и не переигрывает! Кто ему я? Никто, мелкая сошка. Но сначала он предложил мне квартиру — с трогательной проповедью заботы о ближнем. Словно соболью шубу со своего плеча снял, осчастливил. А не взял я его квартиру, не положил в карман, не воздал ему за доброту и щедрость примерным поведением — он вразумил меня по-другому. Подослал ко мне своих людишек, которые прочитали маленькую лекцию о пользе мирного сосуществования. И ведь ничем не выдал своей причастности. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Восточный выдержанный человек, умеющий тайное оставлять тайным. Но если не он, тогда кто? У прочих кишка тонка. Побить могут и другие, а сказать за что — нет, не догадаются».
— Ну, вот, выезжают, — сказал Тен и еще раз внимательно меня оглядел. — С людьми, которые сейчас явятся, пожалуйста, не делитесь версией о том, что нападение на вас организовано мною. Вам будет сложно ее доказать, мне — рассеять возникшие подозрения. Мне дорога моя репутация. Будете располагать фактами, тогда и бейте в колокола. Троица, что вас обработала, не иголка в стоге сена и едва ли бесследно растворится в нашем городе.
— Я пришел к вам потому, что у меня нет доказательств. Я пришел, если хотите, за первым впечатлением. Думал, прочитаю на вашем лице: «Ну, каково тебе теперь?» Думал, вы будете смаковать это. Вы же все спрятали так глубоко в себе, что я ничего не увидел.
— Можно, я смущу вас другой версией? Вы ничего не увидели по той элементарной причине, что нечего было увидеть. Что нагородили вы все, надумали, а почему, не готовы объяснить. Что ж, я терпелив.
— Я не собираюсь кричать о своих подозрениях.
Иван Харламович кивнул, благодаря и за это. Осведомился, не приготовить ли кофе. И тут в дом вошли врач и капитан милиции. Капитан пропустил врача вперед. Но ему не терпелось первым приступить к делу.
— Чарыев! — браво отрекомендовался он и назвал звание и должность.
— Андрей Климентьевич, вы разве дежурите на «скорой»? — подался я к врачу, который при виде меня смутился и покраснел.
— Теперь — да. Нуждаюсь, знаете ли, в приработке. Чего уж тут!
— Чего уж тут! — воскликнул Чарыев, словно понимая, о чем речь. — Так кто это вас? За что? Где? Ну, и исходные данные свои сообщите.
Я отвечал на вопросы, стараясь не упустить детали и постоянно возвращаясь к новым, — а они были как запоздалые пузырьки памяти. Андрей Климентьевич между тем суетился подле меня, мазал йодом ссадины, приговаривая:
