— Этот шибздик хочет на меня капнуть, — сказал русский корейцам и ткнул в меня пальцем. — Он уже многих заложил. У него такая манера: копает и капает. Хлебом его не корми, а разреши копнуть и капнуть.
— Я вас не знаю, — сказал я ребятам, заступившим дорогу.
— Кто вас послал? — крикнула Катя.
— Цыц, стрекоза! — цыкнул на нее кореец.
— Витя, он тебя не знает! — сказал кореец, стоявший справа.
— Так удобнее капать, — сказал кореец, цыкнувший на Катю. — Это как стрельба по закрытой цели.
— Арнольд, ему не нравится цена, по которой ты продаешь свой арахис! — сказал русский и осклабился.
— Выдави ему глаза, — сказал кореец, которого назвали Арнольдом.
— Миша, ему не нравится цена, по которой ты продаешь свой лук. Ему кажется, что ты печатаешь деньги, — сказал русский второму корейцу.
— Выдави ему глаза, и пошли!
— Я не нравлюсь ему потому, что обещал одной швее жениться на ней, а потом не женился. Он прямо жить не может из-за этого. Так близко к сердцу принял чужую беду, что ближе нельзя. Эй, ты! Женись-ка сам на этой швее!
— Пропустите нас! — крикнула Катя и двинулась вперед.
Русский не посторонился. Она уперлась в его грудь и остановилась. Попробовала сдвинуть с места, но он пошире расставил ноги и врос в землю.
— Я тоже обещал жениться… одной-двум-трем! — сказал кореец, которого звали Арнольдом. — Это всегда действовало так, словно мы уже побывали в загсе. Потом я делал для себя вывод, что я не первый обещал этим кралям жениться.
— Все обещают! — поддакнул второй кореец. — Ну а что?
— Он говорит, что ему до всего есть дело, — сказал русский. — Ему в нашем Чиройлиере многое не нравится. Он все хочет изменить к лучшему. И мы должны измениться к лучшему.
— И я? — удивился кореец Арнольд. — Я хороший, меня мама и такого любит.
— И я? — спросил кореец Миша. — Я этого совсем не хочу. Дорогой товарищ, — обратился он ко мне, — по какому такому праву ты лезешь в мою личную жизнь? Лук мой, моя и цена на него. Как я обхожусь со своими девушками, это тоже мое личное дело. Помощи ни от кого не требую, ха-ха!
— На помощь! На помощь! — что было мочи закричала Катя.
Спектакль прервался. Актерам не дали доиграть отрепетированные роли. Первым ударил меня русский. Я пригнул подбородок к груди, и он разбил кулак о мою голову и распалил себя. Корейцы поддержали его. Я боялся ножа или кастета. И боялся за Катю, которая отчаянно кричала, но стояла на месте. Я отбивался как мог. Иногда и мои кулаки задевали кого-то, но чаще вспарывали пустоту. Катя пыталась вмешаться. Ее отпихивали. Она цеплялась за руки, за ноги, кого-то укусила. Я получил несколько увесистых тычков в лицо и голову и сам ударом прямым и резким, с доворотом корпуса зацепил русского и одного из корейцев. Меня дважды сбивали наземь, я поднимался. Боялся, что начнут пинать.
Когда я поднялся в третий раз, было непривычно тихо. Троица растворилась в сумерках. Никто не спешил к нам на помощь. А крики Кати, казалось, могли переполошить и мертвых.
— Ты цел? — бросилась она ко мне. — Слава богу! Тебя подстерегли.
— Пошли, — сказал я и повел ее домой.
Конечно, в происшедшем не было ничего случайного. У этих троих была задача напугать и приструнить. Случалось ли им браться за дела посерьезнее? «Тен? — спросил я себя. — Конечно, Тен! Не вышло с квартирой — переменил тактику, натравил своих мальчиков. Только я не отступлю, драгоценный Иван Харламович!»
У меня было сильно разбито лицо.
— Я кому-то прокусила плечо! — хвасталась Катя. Она вымыла меня сначала теплой водой, потом холодной. Достала йод, начала готовить компрессы. Лицо распухло и пылало. Рассеченная бровь делала меня похожим на забулдыгу-подзаборника.
— Я вызову врача и милицию! — сказала Катя.
— Подожди! — властно остановил ее я. — Сначала я повидаю одного человека, это недалеко.
— Тогда я с тобой!
— Ни в коем случае.
Я вскочил и помчался к Тену.
Интуиция редко подводила меня. Ее предсказания обычно сбывались, а тут я и не сомневался, что они сбудутся. Я словно видел указующий перст Тена и узкие амбразуры его глаз, искрящиеся неприязнью. Меня унизили, втоптали в в грязь. Чтобы я не лез туда, куда не зовут, и не делал того, о чем не просят. Я жаждал справедливости и посрамления человека, которого злость толкнула на беззаконие. Тен, кто же еще? Увидел, что я нащупываю пути к нему, интересуюсь непоказной стороной его личности, подводной частью айсберга. И выстрелил. Это предостережение: не зарывайся — пострадаешь. Он сознательно демаскировал себя. Чтобы я жил с ощущением, что я на мушке.
Иван Харламович вышел на мой настойчивый звонок. В домашних тапочках, в халате до пят. Из такой же материи у нас дома были полотенца. Он смотрел на меня спокойно и чуть-чуть иронично.
— Что-то случилось, — сказал он, не протягивая руки.
— Радуйтесь! Вы послали людей, и они сделали из меня клоуна, — бросил я ему в круглое, сытое, меланхоличное лицо.
