— Все правильно, — сказал Чарыев. — Их здесь нет и не должно быть. Но нам важно убедиться в этом.
— Можно вас на минуточку? — сказал Тен и потянул меня в сторону. Сжал локоть. — Если не я — тогда кто?
Я молчал, и он повторил вопрос.
— Валиев, — сказал я.
Как это мне раньше не пришло в голову? Поехали. Я показывал дорогу, вездеход ревел, синяя мигалка на крыше разбрасывала призрачные всплески.
— Я зайду один, вы не маячьте, — сказал Тен. — Спрошу бутылочку. Слабо? Мы не контачим, я этого молокососа не жалую.
Мы высадили Тена, проехали метров сто, встали и выключили мигалку.
— Давно бы так, — сказал Чарыев. — Лучше ошибиться, чем упустить момент.
Окна в квартире Валиева полыхали светом. Капитан сказал, что Валиев редкий юбочник и дока по части развлечений. Злачные места манят его, как огонь бабочку. Я не поддакнул. Чарыев сказал что-то еще, не очень лестное для Валиева. И тут на тротуаре появился Тен, сопровождаемый Валиевым. Они раскланялись, и Тен засеменил в нашу сторону. Под мышкой у него была зажата бутылка «Столичной». Он отсутствовал минуты три, не более. Капитан распахнул дверцу.
— Теперь можно и принять! — торжественно произнес Иван Харламович, взбалтывая бутыль. — Люблю чистую работу и удачливых людей. — Глаза его блеснули, он смотрел на меня. — Никого не видел, в дом не заходил, на приглашение отвечал: «Что вы, ни в коем случае, у вас гости!» Но могу доложить: на террасе рядком стоят желтые сандалии, кеды и кроссовки. Сандалии размера так сорок второго, кеды и кроссовки не больше тридцать девятого. Пока мы разговаривали, кто-то крикнул из гостиной: «Саид, ты куда пропал, тебе раздавать!» Вы бы приняли голос за чисто русский, но я узнал родной акцент. Радируйте, капитан, своим помощникам!
Чарыев порывисто обнял Тена и отдал распоряжения. Когда троицу брали, стол был завален кучей мятых банкнот. На кону лежало двенадцать тысяч. Все трое в один голос отрицали причастность Валиева к нападению на меня. Я им не глянулся, я вел себя вызывающе, дерзил и тем самым навлек на себя их праведный гнев. Они только постращали меня, только на место поставили, а захотели бы… Меня обрадовал синяк на Витиной скуле. Мише и Арнольду, кажется, не попало. Когда я напомнил им их слова о ценах на лук и арахис, они дружно рассмеялись. Они давно ничего не выращивали и ничего не продавали. Они месяцами играли в берлогах, и гектарщики спускали им большие тысячи и потом просили взаймы на поддержание штанов. Тен на очной ставке не присутствовал. Валиев мог о чем-то догадаться, но усмотреть прямой связи ему не позволили. Ему предстояло ответить за превращение своего дома в притон для азартных игр и общение с тунеядцами. Увертываясь, он упомянул имя отца, но Чарыев, понизив голос, как об одолжении просил его не делать этого. И вдруг до него, кажется, дошло, что отцу ни к чему неприятности, что он не в силах оградить от них сына и может только пострадать от недомыслия отпрыска.
Я провел в городском отделе внутренних дел около часа. И как только надобность в моем присутствии отпала, Чарыев напомнил мне:
— Иван Харламович ждет вас в машине.
Я простился с бравым капитаном. Ночные улицы дышали в лицо росной прохладой. Фиолетовая мигалка бездействовала. Тен упросил меня заглянуть к нему на минутку. Я согласился.
— Хотел угостить вас кофе, а теперь есть нечто более существенное, — сказал он, сжимая под мышкой бутылку. — По стопочке?
На его месте я предложил бы то же самое.
— Соглашайтесь. Примем как обезболивающее. Надеюсь, я вам уже не враг? Знаете, только это меня и беспокоит. Почему-то не хочется быть вашим врагом. Чтобы вы были обо мне плохого мнения. Я не давал для этого повода и потому ума не приложу, что встряло между нами.
— Мои подозрения безосновательны, — сказал я. — Примите извинения.
— Знаете, я рад. Как-нибудь посидим, внесем ясность в наши отношения. В обстановке раскованности это, знаете, проще. А до этого вам и мне, наверное, кое-что нужно пересмотреть. Вы прибежали в таком состоянии… Вы потрясли меня. Но давайте, давайте, чтобы легче шел разговор!
Мы выпили, и он, спохватившись, что нечем закусить, принес тарелку с квашеной капустой, густо сдобренной стручками красного перца, и тарелку с холодным мясом, тоже, кажется, наперченным.
— Хлеба, извиняюсь, нет, — сказал он. — Налегайте на мясо, чимча нас обожжет.
Я храбро взял ломтик капусты, красный перец, и у меня запылало во рту. Водка шла куда легче, и я подумал, что не водку надо закусывать чимчей, а наоборот. Сказал об этом. Тен засмеялся. Теперь у него было усталое и простое лицо человека, вовремя снявшего мучившее его напряжение. «Если он сбил меня с толку, так очень ловко». Я подумал об этом как о варианте, вероятность которого была невелика. Я был недоволен собой: отказать в доверии человеку, который не похож на меня, но которого люди уважают за другие качества, которых нет у меня. Я испытывал горький стыд за подозрения, которые должен был держать при себе.
Катя мерила шагами двор. Кинулась ко мне, повисла на шее.
