Толпы горожан заполнили агору, узкие и крутые центральные улицы. Люди кричали, метались из стороны в сторону. Одни были готовы бежать куда угодно, хоть на край света, другие готовились к битве, отвергая саму мысль об уходе из города. Все доказывали свою правоту со свойственным эллинам темпераментом. Неожиданно шум и крики начали стихать. Через рынок в окружении друзей и слуг шел Кимон — высокий, мужественный, спокойный. Держа в руке, разукрашенную конскую уздечку, он направлялся прямо к Акрополю. Его люди кричали в толпу: «Приносим эту узду в дар Афине, ибо кони нам теперь пи к чему; будем сражаться на кораблях!»
Коль скоро сын победителя персов зовет их на суда и сам подает пример, то кто же будет настаивать на том, чтобы остаться в городе и дать бой на суше! Вероятно, Фемистокл и впрямь прав — вся надежда только на корабли. Толпа медленно расходилась. Женщины с детьми и наскоро собранным нехитрым скарбом спешили в Пирей, готовясь отплыть на острова и Пелопоннес. Мужчины собирали оружие и также шли в порт, чтобы влиться в боевые экипажи триер. Так перед Саламинской битвой Кимон помог Фемистоклу убедить афинян осуществить невиданное ранее предприятие — эвакуировать население всей Аттики. Он сделал это не потому, что являлся другом Фемистокла (как и его отец, Кимон скорее был близок к Аристиду), а потому, что ясно видел: другого пути спасения нет.
Взаимная симпатия Аристида и Мильтиада впервые проявилась за десять лет до описываемых событий, в дни первого персидского нашествия. Неприятель уже высадился под Марафоном, а в Афинах все еще шли жаркие споры: надо ли встретить врага в открытом поло или укрыться за городскими степами. Мильтиад настаивал на немедленном выступлении навстречу врагу; он опасался, что в случае обороны города и затягивания военных действий верх возьмут предатели и сторонники тирана Гиппия. Но Мильтиад был не единственным командиром. Во главе войска стояли целых десять стратегов, по одному от каждой филы. Обычно каждый стратег командовал по одному дню. В их числе находился тогда и Аристид, изо всех сил поддерживавший Мильтиада. Когда наконец было принято решение выступить к Марафону, Аристид первым отказался от командования в пользу Мильтиада, его примеру последовали и остальные.
Теперь же Аристид окружил заботой Кимона. Он надеялся, что со временем тот станет противовесом чрезмерному влиянию и слишком смелым замыслам Фемистокла. Аристиду нравились манеры, чувство собственного достоинства и умеренность сына Мильтиада, а также его взгляды по вопросам внутренней и внешней политики. Оба государственных мужа были полностью согласны в том, что нужно поддерживать как можно лучшие отношения со Спартой.
Через несколько месяцев после Саламинского сражения, в июне 479 г. до н. э., к спартанцам отправилось посольство, в состав которого входили Ксантипп и Кимон (последний благодаря поддержке Аристида). Обстановка тогда была сложная, и от результатов посольства зависело очень многое. Правда, персидская эскадра уже покинула греческие воды, однако огромная сухопутная армия захватчиков еще топтала землю Эллады. Весной она, как и год назад, вторглась в Аттику. Ее жители снова были вынуждены бежать из своих наскоро отстроенных домов. А тем временем спартанцы медлили с посылкой войск. Без их помощи нельзя было даже думать о том, чтобы помериться силами с врагом в открытом поле. (Спартанцы же всю осень и зиму строили мощную стену на Истмийском перешейке. За этим прикрытием они чувствовали себя на Пелопоннесе в полной безопасности. Некоторые из влиятельных спартанцев ясно давали понять, что судьба остальной Эллады здесь никого не волнует. Более того, в Спарте раздавались циничные голоса: «Персы сражаются за нас и для нас, обращают в прах те государства, которые могли бы с нами бороться за первенство в Греции».
Конечно же, среди спартанцев были люди, анализировавшие ход событий более трезво и глубоко и принимавшие во внимание не только узкокорыстные интересы своего государства. Они прекрасно понимали, что после захвата средней Греции персы всей своей мощью обрушатся на Пелопоннес и их не сдержат ни стена, ни отвага ее защитников. В этом случае уже некому будет воспевать будущие Фермопилы.
Когда афинское посольство прибыло в Лаконию[26], ее жители спокойно и благочинно отмечали праздник гиацинтий. Он был посвящен юноше Гиацинту, в которого влюбился Аполлон. Вместе они ходили на охоту и забавлялись на лугах. И вот как-то им захотелось посостязаться в метании диска. Первым его метнул Аполлон. Далеко улетел тяжелый бронзовый круг, и сразу же побежал за ним обрадованный юноша, жаждущий испытать свою силу. Но диск, брошенный рукой божества, заключал в себе чудовищную энергию, он отскочил от земли и смертельно ранил наклонившегося над ним Гиацинта, Бесполезным оказалось лекарское искусство бога. Все, что он мог сделать для своей невольной жертвы, — это превратить ее кровь в пурпурный весенний цветок.
