— Царь! Коль скоро ты приказываешь мне говорить откровенно, чтобы потом не вышла наружу какая-нибудь ложь, то дело обстоит так: эллины всегда живут рука об руку с бедностью, а доблесть приобретают благодаря мудрости и суровым законам. Именно доблесть защищает их и от бедности, и от тирании.
Будучи спартанцем, Демарат стал прежде всего расхваливать свой народ:
— Прежде всего, они никогда не выполнят твоих приказов, несущих Элладе рабство. А потому возьмут в руки оружие, даже если все остальные перейдут на твою сторону. Не спрашивай об их числе. Будут сражаться независимо от того, сколько их выйдет в поле. Может, тысяча, а может, немного больше или немного меньше.
Ксеркс выслушал слова Демарата и, рассмеявшись, спросил:
— Как же так? Тысяча будет сражаться против моих бесчисленных отрядов? А ты сам выйдешь против десяти моих? Нет, даже против двадцати, ведь ты царь и должен биться с вдвое сильнейшим неприятелем. Я бы поверил твоим словам, если бы они, как это бывает у нас, подчинялись воле одного господина. Тогда под бичами пошли бы и против более сильного врага.
А Демарат говорил все смелее:
— Спартанцы свободны, но не полностью. У них есть господин. Им является закон. Они боятся его еще больше, чем твои подданные тебя. Спартанцы всегда делают то, что велит им закон. А он говорит: с поля боя нельзя убегать даже тогда, когда противник многократно превосходит тебя числом. Что бы ни случилось, спартанец должен оставаться в строю и победить или умереть[43].
Такова, если верить Геродоту, была беседа об «арете» греков царя персов и его гостя, изгнанника из Спарты. Историк писал эти слова уже в Фуриях, когда между Афинами и Спартой наступил мир.
«Поэта Софокла я встретил на острове Хиос. Он прибыл туда с Лесбоса во главе нескольких кораблей. За чашей вина Софокл любил веселье и хорошую шутку. Прием в его честь дал близкий друг Софокла и афинский представитель на острове Гермесилай.
Тут же у огня стоял мальчик, подававший вино. Его прелестное лицо раскраснелось. Софокл спросил у него:
— Ты хочешь, чтобы вино доставляло мне удовольствие?
— Конечно, — сказал мальчуган.
— Тогда подавай мне чашу очень медленно и также медленно ее уноси.
Лицо ребенка залил прелестный румянец, а Софокл обратился к своему соседу за пиршественным столом, процитировав поэта Фриниха:
— На пурпурных лицах сияет блеск любви.
Тут в разговор вмешался педагог Эрифрей:
— В поэзии ты, Софокл, разбираешься превосходно, но вот Фриних, мнение которого ты тут привел, выразился неудачно. Пурпурные лица! Да ведь если бы какой-нибудь художник разрисовал лицо этого мальчика красной краской, то оно уже не казалось бы нам таким прекрасным! Значит, красоту нельзя сравнивать с тем, что по сути дела не является красивым.
Софокл рассмеялся:
— Так, значит, друг, тебе не нравится стих Симонида, который эллины очень хвалят: «Улетели слова с губ пурпурных девицы»? Наверное, ты осуждаешь и того поэта, который называет Аполлона златовласым? Ведь если бы художник действительно изобразил бога с золотыми волосами, а не с черными, как это принято, то картина выглядела бы не лучшим образом. А еще кто-то сказал: «Розовые пальчики нимфы». Но если мы покрасим пальцы женщины розовой краской, то это будут пальцы красильщицы, а не прелестной девушки.
Тут все рассмеялись, а пристыженный Эрифрей замолчал. Софокл снова обратился к маленькому виночерпию. Заметив, что тот вынимает мизинцем из вина какую — то крошку, он спросил:
— Ты хорошо видишь эту крошку?
— Да.
— Так сдуй ее и не мочи пальца в вине.
Мальчик наклонился над чашей, которую Софокл как раз подносил к губам. Головы их сблизились, а когда они уже почти соприкасались, поэт неожиданно обнял мальчика, притянул его к себе и поцеловал. Пирующие даже зааплодировали от восторга. Многие, смеясь, восклицали:
— Ну и ловко же ты его обманул!
В ответ Софокл сказал:
— Вот так, мои дорогие, я и учусь искусству стратегии. Ведь Перикл утверждает, что я хороший поэт, но плохой командир. А вы что скажете, удалась моя военная хитрость или нет?»[44]
Так описал эту сцену в своих воспоминаниях один из ее свидетелей — поэт Ион Хиосский. Он был почти ровесником Софокла, которому тогда исполнилось 56 лет. Так же, как Софокл, Ион был драматургом. Трагедии поэта с острова Хиос пользовались успехом. Зрителям нравились гладкость и плавность их языка, хотя, по мнению многих, они не могли сравниться с более глубокими и наполненными очарованием творениями Софокла. Ион попробовал свои силы и в других видах творчества. Он был автором дифирамбов и прелестных любовных элегий и даже покусился на изложение истории родного острова в форме эпопеи. Но самое главное, в воспоминаниях Иона представлены портреты многих его современников.
