Да и какой тут сон, если всякие сальные голоса по ночам терроризируют?
– Пикник? – кричит Альфия, влетая в комнату и на ходу разговаривая с кем-то по мобиле. – А то, все в силе! Прикинь, чего наши придумали: замутить пикник в русском стиле! Не, без кокошников! Ну, всякие сарафаны, вышитые скатерочки, посуду кто-то обещал принести под хохлому…
«Интересно, "наши" – это кто? – ерничаю про себя. – Такие же русские, как ты сама?»
Хотя в сарафанчике она смотрелась бы клево, не поспоришь… В таком, с открытыми плечами.
Я верноподданно салютую начальнице рукой, она продолжает упоенно верещать в трубку:
– Что пить? А сама-то как думаешь, а? Ха-ха! Кстати! Нет идей, где можно нарыть самовар? Нет? Ты дура, что ли?! Если в русском стиле, то без самовара – позорище, ни разу не вариант!
На слове «самовар» меня накрывает стремное ощущение, почти дежавю. Мерзкое такое, липкое. Я пытаюсь отклеить его и сбросить с себя, но оно плотно берет меня в оборот, как будто говорит: «Вспоминай!»
И вот мысли текут, как будто по рекам, озерам и прочим каналам, просачиваясь сквозь шлюзы и огибая опоры мостов.
Куда? Да на север. В Ладожское озеро.
Моего деда, Ивана Спиридоновича, призвали на фронт в девятнадцать.
Прадеда еще раньше махнули под призыв – ему тогда было уже за сорок.
Дед быстро угодил в плен. Нагуглите «Вяземская катастрофа» – сразу много интересного вылезет.
А прадед Спиридон прошел всю войну. Ну, почти всю – то ли в Венгрии, то ли в Румынии попал под раздачу, в итоге остался без правой руки. Да еще, по рассказам деда, совсем не мог наклоняться и, стало быть, мало к какой работе был годен.
В общем, я о нем знаю не очень много. Это мой косяк – надо было деда больше расспрашивать, пока тот еще был с нами. Но что знаю, то сейчас расскажу.
Прадед промыкался несколько лет после войны в Петрозаводске (мои тогда жили там, это уже потом они перебрались на Урал), а потом оказался в Валаамском доме инвалидов.
Если вы не знаете, что это такое, я не удивляюсь. Может, лучше и не знать. Но, по-моему, правильнее все-таки собраться с духом и поинтересоваться – это тяжело, но зато как-то чище делаешься.
Когда я уже поступил в универ и собирал вещи в Околее, в последний вечер перед отъездом сидел в Инете. Бродил с сайта на сайт и вдруг заинтересовался, что же это за место, где тусил мой прадед.
И вот что вычитал.
«Читатели постарше вспомнят, что в конце 40-х годов на улицах было много инвалидов. Наследие недавней войны… Фронтовики. Безрукие, безногие, на костылях, с протезами… Они пели и побирались, просили милостыню по вагонам и рынкам. И это могло породить в головах некие крамольные мысли о "благодарности" советского народа своим защитникам…
Вдруг калеки исчезли. Их собрали за одну ночь – погрузили в вагоны и вывезли в "дома-интернаты закрытого типа с особым режимом". Ночью, тайком – чтобы не было шуму. Насильно – некоторые бросались на рельсы, но куда им было против молодых и здоровых? Вывезли. Чтобы не оскорбляли своим видом взоры горожан и туристов. Чтобы не напоминали о долге перед ними, спасшими всех нас».
Как говорится, конец цитаты.
Валаам – это остров, где раньше, до большевиков, был монастырь.
Помню, как я в полупсихозе стал шерстить «всемирный разум» – что еще есть про этот «дом инвалидов»?
И набрел на галерею портретов тех, кто там дожил до семидесятых. Один художник доехал туда и стал делать карандашные наброски. Не помню, как его фамилия, но ищется в три клика, найдите – если, конечно, вы не сердечник.
Безрукие.
Слепые.
Безрукие слепые.
С дикими следами от ран и контузий (я раньше бы не поверил, что человеческое тело можно так изуродовать, и оно еще останется живым) – и с медалями на телогрейках.
Женщина, которая была в разведке и не смогла выбраться из заледеневшего болота. Наутро товарищи буквально вырубали ее изо льда.
Женщина с сожженным лицом – она, узнав о том, что началась война, а ее муж – в Брестской крепости, потеряла сознание и упала лицом в печь.
Там была танцплощадка – для безногих и увечных.
И еще я запомнил: «извинительно-виноватые улыбки». Еще раз прочитайте это предложение – а потом вспомните, о ком это.
И были там те, у кого не осталось ни рук, ни ног. Единственное событие в их жизни – когда в летние дни их выносили на воздух, грузили то ли в мешок, то ли в корзину и подвешивали на какую-нибудь яблоню. Если кто-то видел корзину только на рабочем столе компа, вчитайтесь в предыдущее предложение. И вспомните, когда будете кому-нибудь жаловаться на трудную жизнь.
Вот их и называли «самовары» – на местном сленге.
Среди героев того художника был как раз такой человек – он не мог даже говорить, но что у него были за глаза! Я даже описывать не буду – не получится. Но ничего жутче и мощнее я не видел в жизни.
Говорят, он был летчиком.
Попробуйте так прожить тридцать лет!
Вот почему я дергаюсь от слова «самовар».
В общем, тогда, шесть лет назад, утром я поехал на вокзал невыспанный, с глазами по восемь копеек.
Потом, курсе на пятом, я снова стал читать на эту тему – она меня не отпускала.
