С дачи съехали рано, конец сентября выдался на редкость холодным, по утрам были заморозки, лужи подернулись корочкой льда. Катя выкатила коляску со спящей внучкой на балкон комнаты на Большом Ржевском: Любу она отправила на Тишинку за продуктами, а самой спускать коляску в лифте ей было трудно. Внучка посапывала с соской во рту. Катя поправила кружевную оборку розового конвертика и пошла возиться у плиты. Раздались три звонка: Алка пришла с работы рано.
– Мам, а где Алена?
– На балконе спит.
Алочка побежала в комнату: ее десятимесячная дочь подпрыгивала в коляске, крепко держась ручками за каменные перила балкона на шестом этаже, и, глядя на прохаживавшихся по парапету балкона двух серых голубей, приговаривала: «Гули… Гу-уу-ли…»
– Мама, она выбралась из пеленок и стоит голая! – Алка бросилась к дочери, стоящей на осеннем ветру во фланелевой рубашонке. Дочь посмотрела матери в лицо и радостно заявила: «Гули-гули… Гу-уули….»
– Гулька ты моя, господи, на шестом этаже. Мама, ну как так можно. И холод такой!
– Алочка! Это ее первое слово…
– Мам, скорей неси теплое одеяло, она простудится. Гулечка ты моя, детка… Стоит на балконе голенькая! «Гули-гули-гули»… Первое слово, мама, ты права… «Гули-гули…» Так и буду теперь ее звать «Гуля»… – Алка взглянула на мать, – Мам, знаешь, ей имя Гуля подходит больше и чем Елена, и чем Алена… Ты не находишь?
– Гуленька… – произнесла Катя. – Гуля… Трогательное имя. Она сама его выбрала.
Алка с Ириной читали незамысловатую повесть Ильи Оренбурга «Оттепель». Это слово незаметно вошло в обиход как примета новой жизни. Виктор в который раз перечитывал речь Хрущева на двадцатом съезде, номер газеты «Правды» с ней был затерт уже до дыр. Он отправил очередной запрос о судьбе отца, и только в пятьдесят восьмом получил ответ: Степан Иванович Котов был отправлен в тридцать седьмом году в лагерь… дальше шел длинный номер лагеря, где отца расстреляли в сороковом году. Виктор сидел на диване, вспоминая письмо отца, пришедшее зимой сорокового, то, единственное, где отец писал, что живет хорошо и скоро вернется.
На следующий год дачу в Шостке, на Украине, выхлопотал Соломон. Две комнаты в гостевом доме знаменитой фабрики кинопленки. Виктор заплатил за дачу, а за Катин билет Соломон взял с него только половину, сказав, что Катя едет не только из-за внучки, но и как его собственная жена. А счет за питание они по приезде поделят пополам. Когда они вернулись, Виктор и Алка сняли комнату, оставив дочь на Ржевском и забирая ее к себе лишь на выходные.
В комнате у Белорусского вокзала Алку закусали клопы, она плакала, требовала, чтобы Витя искал другую комнату. Другая нашлась тоже на Горького, рядом с Телеграфом, в том самом месте, где два десятилетия спустя построили уродливое панельное здание гостиницы «Интурист», а в следующем веке – отель «Ритц». Дом стоял на горке, зимой кишащей детьми из окрестных домов с санками и картонками. Когда родители привозили дочь к себе, та требовала, чтобы отец пускал санки вниз с горы, а она летела быстрее всех остальных детей. В квартире у Телеграфа клопов не было, но у хозяйки жило четыре кошки, и Алочка опять плакала, говоря, что квартира пропахла мочой.
Алочку по-прежнему мучила язва, Виктор по вечерам варил ей курицу, бульоны, жену часто рвало, он сбивался с ног, ухаживая за ней и за дочерью. У дочери разыгрался нешуточный диатез, практически экзема. А все потому, что Виктор из любви к дочери и по русскому «авось» скормил на прогулке дочери два года назад плитку шоколада.
– Годовалому ребенку шоколад! Невежественный, дикий человек, – ходя по комнате, заламывал руки Соломон.
– Слоник, теперь-то что говорить. Теперь думать надо, как лечить Гуленьку.
Но Гулю вылечить было так же трудно, как и ее мать. Она кричала по ночам, расчесывая себя до крови, попка и руки были покрыты струпьями. Катя по ночам сидела у кроватки внучки, гладя ее, чтобы утишить зуд. Помогали ванны, их надо было делать каждый вечер: через день из череды, а через день почему-то из крахмала. Виктор, накормив на Горького Алочку, бежал на Ржевский делать дочери ванну: Соломону наполнять детскую ванночку было не под силу.
После ванны Гулька отправилась посмотреть, что делается в комнате тети Иры и тети Маруси, кажется, к ним опять пришли гости. В длинных, до колен, бумазейных штанах ядовито-зеленого цвета, с лицом, измазанным зеленкой, она открыла дверь. В комнате тети Маруси и Иры сидел гость с черными добрыми глазами, что-то рассказывая. Все трое пили чай, а на столе стоял необыкновенный торт…
Гость, Виктор Пикайзен, много лет потом старался забыть чувство, близкое к отвращению, которое он испытал в первую минуту, когда на на пороге возникло это вымазанное зеленкой и покрытое струпьями существо… Ирка взглянула на него, и в ее памяти всплыло то мгновение, когда в сторожке под Новосибирском от нее отшатнулась ее любимая учительница… Гулька не заметила ничего, она смотрела на торт.
